Вы наверняка задумывались о том, почему «рвануло именно сейчас» (и соответственно, почему именно в эти выборы всплыло такое количество фальсификаций)? Как авторитетно заявляют сами чины, они были не более бесчестными, чем все предыдущие.

Накопилось? Либерализовался, а затем внезапно попытался ужесточиться режим? Проснулась гражданская совесть? Да нет, просто практически каждый получил возможность выложить и посмотреть ролик с вбросами, каруселями и прочими драками с председателями избиркомов. Люди просто как бы увидели не частное нарушение на своем богом забытом участке, а увидели их систематический характер сразу и везде. Еще в 2007 далеко не каждый мог опубликовать/посмотреть на это своими глазами, и поэтому об этом только ходили удобные в своей недоказуемости и неопровержимости домыслы – на кухнях.

Сегодня молчащее большинство стало сканирующим большинством. Но этот текст не о благотворном воздействии новых медий на нашу унылую пост-современность. Задумывались ли вы, почему, узнавая, о том, что ваш соратник или просто известный вам человек умирает, объявив голодовку, будучи политическим заключенным, вы не торопитесь его спасать, устраивать пикеты у тюрьмы или даже организовывать побег? Примерно по той же причине: если раньше об этом можно было узнать только из подпольного издания, то сегодня вам достаточно прочитать об этом в своей ленте несколько раз и, возможно, «поделиться с друзьями», для того, чтобы ощутить растущий резонанс и торжествующую электронную справедливость. И потерять всякий интерес как к «уже прочитанному».

Для того, чтобы сразу уклониться от захватывающих спекуляций о временах и нравах, я предложил бы заземлить наш интерес на материальных формах коммуникации, обратить внимание на те способы и формы обращения с информацией, которые обрамляют наши ежедневные телодвижения. Однако сначала историко-лирическое отступление.

Совсем недавно и по совершенно другому поводу мне попалось интервью с Натальей Горбаневской – о ее легендарной (впрочем, не столько поэтической, сколько общественно-политической) активности. Первое сильное впечатление – легкости (или даже легкомысленности), с которой советский (тогда еще не антисоветский, но и он сохранит это свойство) человек бросает университет из-за его не допустили к сессии после публикации «оппозиционных» стихов в стенгазете, едет в какой-то Советск поступать в кинотехникум, потом, бросив и его – едет с однокурсником жить в Грузию, а возвращаясь и из этого жизненного виража, снова поступает в университет и при этом постоянно рожает детей (иные добавят, не озаботившись вступлением в брак).

Дети этих же советских людей, теряя учебники и понимая, что из-за дефицита этих самых учебников продолжить учебу не удастся, идут с полной серьезностью устраиваться на работу (заметим, это не прямая речь персонажа пропагандистской литературы, а автобиография знаменитого диссидента с дистанцией в несколько десятков лет). Где эта легкость и одновременно решительность сегодня, ощущается ли она кем-либо даже из самых… – отсутствие подходящего эпитета в современном лексиконе вполне примечательно – граждан?

Из опыта общества, «данного в ощущениях», я знаю, что сегодня малейшее неверное движение в гимнастике социализации может привести к тому, что ты окажешься на задворках жизни¹. Вовремя не поступив в университет, загремев в армию или рановато родив, не получив хорошую работу или засидевшись на ступени карьерной лестницы, не попав на важную встречу или лишившись важных контактов – мы постоянно рискуем быть выброшенными на помойку. И меня не покидает подозрительно ностальгическое² ощущение, что если в советскую эпоху можно было не трястись за свою судьбу, свое будущее, поскольку существовали общественные институты, которые «просто так тебя не оставят» (конечно, в обоих смыслах, но характерно, что сегодня в этом принято видеть исключительно их репрессивно-биополитический потенциал), тогда как сегодня выжженная социальная микрофлора заставляет «все держать при себе», судорожно аккумулировать различные виды капитала (не только экономического, но в том числе и социального, и культурного и т.д.), словно мы всю жизнь готовимся к некой осаде, которая может начаться в любой момент. Все «теперь запряталось в тысячи маленьких ниш, тысячи микроскопических прибежищ, где мы укрываемся от холода и где уж по-любому лучше, чем снаружи, на морозе. И в этих нишах все фальшиво, поскольку все служит лишь тому, чтобы согреться».

С другой стороны, когда читаешь биографию Горбаневской, не может не всплыть и другое измерение государства, когда власть захвачена некоей группой и социальный консенсус уже начал распадаться, и это уже ближе к нашей теме. Когда читаешь о том, как одна из тех семерых, что выйдут на Красную площадь в 68 году, еще только начинает соскальзывать как-то в «антисоветскую деятельность» (повседневные практики, по отдельности безобидные, но в сумме приводившие к этому, требуют, что называется, отдельного исследования) и подвергается допросам и обыскам, поражает цивилизованность культуры гражданского сопротивления (равно как и «игра по правилам» репрессивных органов, которые были в целом известны), и даже, хочется сказать, убежденность и что ли… включенность участников в какие-то повествования.

Сложно сегодня представить, что были времена, когда написанное стихотворение приводило к вызову на беседу (в том числе и зачастую именно в органы), что «правда» могла быть узнана и, соответственно, скрываема, а силовые методы, когда таковые применялись, соответствовали какой-никакой букве закона, что власть в конце концов утруждала себя писанием законов, а подпольные группы – уставов, которыми впоследствии руководствовались.

Это особенно поражает сегодня, когда т.н. «правда» известна всем, но при этом не только пресловутая «ложь по ТВ», но и прокручиваемая своим чередом лента (а также, разумеется, «идущие своим чередом дела»), делают ее как бы несуществующей или, во всяком случае, несущественной, когда только оказывающиеся в свободном доступе доказательства тотальной фальсификации выборов или убийства адвоката способны с большим трудом и ненадолго прорвать защитную пленку цинизма и усталости, которой сегодня огражден каждый пользователь интернет. Интернет безусловно меняет не только способы обращения с информацией, но и тональность общественных отношений, саму социальную чувственность, но как? Преобладают восторги инструментом социализации: после бесславно завершившегося конца истории он делает общество прозрачнее и провоцирует к формированию новых групп солидарности – по контрасту с имевшим место обществами дефицита информации и атомизированного потребления. Это – возможности (а не гарантии) электронной коммуникации, каковы же ограничения?

В последнее время все чаще бросаются в глаза те специфические особенности взаимодействия с информацией, которые, возможно, несут в себе несколько больше и несколько другое, чем просто оптимизацию человеческого общения и общежития. Здесь, разумеется, много общего на первый взгляд с режимом мобилизационного общества. Что такое перепечатывание самизадата на машинке, эта формула «вернуть после прочтения эту плюс еще одну копию», как не та же самая инфраструктура гражданской (и иногда художественной) коммуникации, которая сегодня называется «перепост».

Отличие, однако, состоит в том, что с точки зрения пользователя фейсбук сама процедура перепечатки от руки представляется чудовищно бессмысленной тратой времени (примерно так же как в известном анекдоте, про нового русского, художника и поляроид). «Сегодня каждый может быть автором», и это потрясающе. Но было бы совсем замечательно, если бы мы с тем же задором и уверенностью могли утверждать, что каждый сохраняет способность оставаться еще и читателем. Ведь столь же агрегирующая информацию, сколь и демобилизирующуя индивида процедура «лайка» не только не может быть названа самодеятельным авторством, но она также не является и свидетельством факта прочтения.

Ссылку на эти мемуары Горбаневской я нахожу позже в ленте у человека, сделавшего за день 12 перепостов. У меня ушел вечер на чтение только этого. Человек этот, вероятно, быстрочитающий и вообще, речь собственно, о главном редакторе «Нового мира», но что-то мне подсказывает, что перепост, как медиатехника – в отличие от перепечатки политически заряженного или художественного текста на печатной машинке, когда он гарантированно прочитывался (а то и, страшно сказать, «прочувствовывался») – приводит к совершенно противоположным вещам, нежели к чаемым «новым формам» мобилизации.

Еще пример: в Казахстане сегодня тысячи на площади, десятки убитых и сотни раненых, раньше пока весть об этом дошла до российских - условно - революционеров, там бы все подавили. Сегодня информация об этом в течении часа заполняет всю ленту фейсбука (не официальные же СМИ). И что? Что мы можем сделать для казахских нефтяников, кроме символической поддержки и символического же выражения недовольства у посольства (скажем прямо, до этого тоже дело редко доходит) с последующим выкладыванием документации этого мероприятия в ту же самую ленту, из которой гибнущие казахи скорее всего даже ничего и не узнают о нашем «символическом».

Сеть стала не формой мобилизации, а формой моральной индульгенции. Все пресловутые «выходы ленты фейсбука на улицу» являются лишь робкими набегами в реальность, впоследствии с лихвой возвращающими дань залу виртуальной славы. Если раньше новость о революции была способна мгновенно воспламенить узнавших о ней, сегодня несмотря на всю скорость и красочность информации, революции могут рассчитывать только на перепост.

Словом, всеобщая эйфория, связанная с сетевой демократией и общественной мобилизацией, мягко выражаясь, удивляет. Ведь сеть это всего лишь необходимое номинальное технологическое основание общества в его нынешних масштабах, которое в российском случае откровенно хромает, при том, что старые добрые медиа уже дисквалифицированы. Раньше ведь тоже было «сарафанное радио», люди организовывались для помощи друг другу и устраивали революции, а выполнения обещаний политиков отслеживалось не хуже, потому что о них помнили не сервера, а люди.

Сейчас для всего как будто бы есть сеть, однако она характеризуется наибольшей пропускной способностью в отношении кратких мобилизационных эффектов, как это показали арабские революции 2011 года, в случае которых шумная кампания, сделанная ими Facebook’у, заслонила осмысление инфраструктуры гражданского сообщения как технического феномена, возможно, уже не столь приспособленного к долгосрочной критической работе. В любом случае говорить о сетевой демократии, когда большинство не может участвовать в принятии решений по той простой причине, что не пользуется и не имеет возможности пользоваться интернетом, просто смешно.

Сегодня интернет – это социальный ценз, а также цензура видов и сроков мобилизации. В действительности на данный момент наше положение больше напоминает ярко освещенный сетевой супермаркет мнений на руинах общественных пространств, в котором разворачивается мягкий террор императива высказывания и знакомства с «мнениями» и учтивый перепост «фактов чудовищной несправедливости», наносящие больший вред для процедур понимания и долгосрочной мобилизации, чем любые репрессии против права высказывания и собраний. В российском же случае вся эти электронные «формы демобилизации» только осложняются опасностью старинных и, надо сказать, чрезвычайно деградировавших форм репрессии в офлайне.

Подъем общественного настроения уже окрестили «революцией фейсбука и твиттера», основное разграничение однако пока носит не политический (между левыми и либералами или как-либо еще), но технологический характер и проходит между теми, кто о ней (революции) знает, и теми, кто пока еще не обновил свой статус.
---
¹ которые можно понимать и практиковать романтически и тем самым пытаться влезть в общество через художественное окно, будучи выставленным в экономическую дверь, но все же это не массовый путь
² Разумеется, мы всегда испытываем ностальгию по небывшему.

Эта заметка посвящена уличной политике. Но не «Войне». А тем эффектам в политическом поле, которые она произвела. Помимо очевидной и заслуженной интеграции в художественной консенсус, членами группы ставились некие цели и прогнозировались эффекты их деятельности, размещенные и в области политического. Правда, не те, о которых без устали говорят участники группы. Градус буйности в народе повышается крайне медленно, возможно, все силы уходят на обсуждения акций группы «Война», и до социального творчества масс дело не доходит.

А вот одна известная партия сигналы заметила и по достоинству оценила форму. Речь не о «содержании» «сообщений», которое -  в акциях «Войны» - по принципиальным стратегическим соображениям не стабилизировано, но о самих формах политического языка, которые пошли не в народ, а во власть. Хотя вернее это называть блатным политическим жаргоном, феней.

Словом, в Петербурге, как месте, с которым, вероятно, «Война» уже больше ассоциируется, возникает некая «Группировка перемен» - группа молодых людей, с чем-то якобы активно несогласная и готовая с чем-то якобы бороться самыми инновационными способами, но в пределах так называемого правового поля. Собственно, риторика кремлевской бюрократии здесь сразу же и выдает молодцов-функционеров: кроме «инновационности», фигурируют пресловутые «конструктивность», «позитивность», «активная гражданская позиция» и смежные добродетели. Имеет место такая же стратегическая ставка на вирусное распространение информации об акциях в интернете (и отсутствие официального сайта - тоже своего рода рудимента рунета до социальных сетей) после неких постановок в городском пространстве.

Это событие обозначает важные изменения в грамматике политического языка богоспасаемой Федерации. Если раньше специализировавшиеся на митингах и демонстрациях оппозиционные группы дублировались для равновесия кремлевскими молодежками вроде «наших» или «местных», твердо стоявшими на почве упрочения status quo и в этом смысле откровенными в своей лояльности, то сегодня затребовано нечто более замысловатое и заигрывающее не только с «переменами» - на содержательном уровне (хотя эта шизофреническая смесь «модернизации» и квасного патриотизма в «переменах» тоже просит анализа), но, прежде всего, с «группировками» - на уровне организационном.

До этого «группировки» были только террористов и «Ленинграда». То есть такой жанр чего-то малолегального, без постоянного членства и четких границ. «Война» показала, как могут действовать такие партизанские отряды в российской медийном поле. Кремль (или Смольный, неважно) понял, что лучшего способа запутать Али-Бабу, чем покрыть крестиками все двери, не существует. Поэтому этой марионеточной группировкой в некотором смысле действительно ставится крест на уличном активизме. Уличный активизм во многом держался на непрозрачности его языка для власти, это были крамольные знаки посвященных друг другу, даже если посвященных набиралось довольно много. Но, как правило, именно из-за этого парадокса непрозрачности сообщений для тех, к кому они яростно обращены, активизм и оставался малозаметен и малочитаем для власти. После выведения «Войной» этого языка из политического гетто и нескольких высказываний, сделанных с подлинно русским размахом, он вдруг становится общим местом, доксой. Когда он наконец оказывается окончательно освоен властью, его политическое использование осложняется историей употребления и прибегать к нему становится, так сказать, западло. Если, опять же, пользоваться языком улицы.

Можно долго спорить о степени зависимости и форме отчетности «группировки» перед конкретными властными инстанциями вплоть до отрицания этой связи, но это в принципе не имеет значения. Чтобы делать буржуазное искусство, совершенно необязательно получать деньги из соответствующих рук, достаточно просто руководствоваться «здравым смыслом». Так и здесь, несмотря на то, что лидер – Олег Ведутов – координатор Молодой гвардии "Единой России" по Северо-Западу, все понятно и без этой информации - из самих лозунгов, которыми неумело забито полгорода: Леня в полном соответствии со своим самоназванием аттестируется как ё…тый («зачем же машины портить»), а насчет египетского сценария высказывается уверенность в его непроходимости в российской условиях. Сама Россия, вестимо, призывается туда, где она никак не может оказаться, т.е. вперед, а все остальные, несогласные и неоднозначные – на выход («не нравится в России – катись отсюда», «наркоман, вали из города»). Эту риторику невозможно спутать ни с чем. Это язык официального отделения партии, перенесенный на стены города с применением техники трафарета или граффити - с тем, чтобы сообщения получили оттенок независимости. На деле при синтезе властного высказывания и низовых форм коммуникации появился столь недостававший всем апологиям сворачивания социального государства блатной оттенок. Не могли не быть привлечены и образы, должные автоматически заставлять солидаризироваться с нижеследующим  каждого петербуржца (Петр I, «Зенит», даже скользкая тема сосулек, метящая прямо в темечко городской администрации). Акции по инструментализации языка уличного активизма, разумеется, происходят в полном согласии и согласовании с администрацией Василеостровского и других районов Санкт-Петербурга, о чем неосторожно сообщается в жж «группировки».

В одном из подземных переходов Риги на бетонных стенах тоннеля красуются огромные разноцветные граффити, выполненные по заказу муниципалитета профессиональными художниками, чтобы парни и девушки из студенческих общежитий не рисовали здесь что попало. Они больше и не рисовали, своё отношение к этой акции они выразили короткой надписью сделанной чёрной краской «культура граффити изнасилована». Такое же изнасилование произошло и с культурой уличного активизма в 2011 году, что должно заставить уличного активиста не просто стиснуть зубы, сгруппироваться и продолжать в том же духе, соревнуясь в размахе или аутентичности, но перегруппироваться, т.е. детерриторизироваться, обратившись к другим, возможно, менее зрелищным (а теперь еще и хлебным) формам социального протеста.

Были тут на поэтическом фестивале. Согласно амбициям организаторов, вскоре будет необязательным уточнять на каком именно, ведь главный, если не единственный (остальные отомрут за ненадобностью) поэтический фестиваль будет происходить естественным образом в новой культурной столице России – Нью Васюках, в Перми. А называться будет «СловоNova».


Именно такая логическая последовательность подразумевается всей маркетинговой кампанией фестиваля. Чтобы не показаться goloсловным, СловоNova призывает на двухдневный слет главные поэтические силы страны: от молодых, находящихся в обусловленном правилами игры состоянии «подавания надежд», способном продолжаться бесконечно долго, до тяжелой артиллерии, крепко закрепленной на бумаге (как минимум вузовских курсов). Все это должно безоговорочно расположить местную культурную элиту (а тем более претендентов на сей статус) к привозимым дарам. (Сами дарования уж тем более роптать не станут). Однако что-то все же заставляет еще немногочисленных неблагодарных и дремучих пермяков бурчать по углам, писать в своих копеечных газетках на своем провинциальном языке всякие гадости о том миссионерском подвиге, что совершает десант из Москвы под управлением маэстро Гельмана. И это что-то – если использовать язык самой метрополии – называется культурный колониализм.

Кроме всех официально заявленных громыхающих мероприятий (хотя и бесконечно упрощающих – чего стоит хотя бы читка «Социальная поэзия», в которой как в каком-то неолиберальном кошмаре были объединены Всеволод Емелин и Кети Чухров…) было одно, отсутствовавшее в программе, но крайне симптоматичное. Более того, по прошествии, вызвавшее моральный восторг большинства самих прилетевших поэтов. Герман Лукомников, пропустив практически все остальные мероприятия фестиваля, выполнил главный символический и ритуальный акт. По задумке организаторов – пока все остальные поэты валяются в похмелье – Герман привозится в колонию для несовершеннолетних и читает там стихи. Перед по определению благодарной аудиторией. И сам гарантированно получает катарсис от выполнения деликатного долга. Поэта перед толпой (остриженных налысо, сидящих за обгрызенными партами и не имеющих особенных возможностей реагировать на происходящее иначе как положительно – при стоящих в дверях надзирателях из местных). Далее поэт улетает, пространство считается освященным культурой, а в отношениях неравенства в заведении появляется еще и измерение культурного угнетения. Именно по этой модели поездки в колонию для несовершеннолетних строится и сам фестиваль, являющийся лишь одним из широкого набора инструментов культурной колонизации российской провинции.

Проходя уже во второй раз, фестиваль стал мудрее, и вместо совершенно унизительного открытого микрофона (самый низкий жанр в иерархии исполнительных в индустрии поэзии) – «для местных», назначенного на 11 утра, в этот раз были организованы чтения и обсуждения поэзии молодых челябинских, екатеринбургских и пермских авторов при модерировании критиками из метрополии, разъяснявших «огрехи» и «шансы» той или иной поэтики. Приходится становиться тоньше. Культурная колонизация вообще штука тонкая.

Таким образом, выступать со своим, в отличие от ситуации в колонии, конечно, позволяется. Критиковать происходящее, в принципе, тоже. Но и то и другое поставлено в такие контекстуальные условия, чтобы в этих действиях гарантированно оставался привкус провинциализма и неблагодарности. Ведь понять того, кто критикует просветительские меры неких человеколюбцев, решительно невозможно. Самое мягкое что можно сделать - спросить «А вы что предлагаете / сделали для….?». Реже – «Ну неужели вы считаете, что то, что было здесь раньше, можно назвать….?». Самих же человеколюбцев можно поймать на бухгалтерии, разочарованной реплике в курилке, но «в целом-то» их деяние морально безупречно.

Но как это обычно и бывает, самая главная хитрость символического угнетения заключается в том, что сам момент угнетения скрыт от угнетенного, который лишен того концептуального аппарата, который позволил бы схватить ситуацию аналитически и критически. Поэтому тот и нуждается в просвещении, не равняющемся колонизации.
Для того, чтобы узнать, как выглядит культурная колонизация, поезжайте в следующем году в Пермь. Там морозно и хорошо. Для того, чтобы узнать что ей (культурному неравенству) может быть противопоставлено достаточно взглянуть ниже. Словом, немного поэзии:

входит современный русский поэт
и всем своим видом демонстрирует
я – рубинштейн лев семёнович
я – айзенберг михаил натанович
я – гандлевский сергей маркович
я – кибиров тимур юрьевич
я – цветков алексей петрович
я – херсонский борис григорьевич
я – степанова мария михайловна
я – фанайлова елена николаевна
я – кузьмин дмитрий владимирович
я – емелин всеволод олегович
я – родионов андрей викторович
я – быков дмитрий львович
я – воденников дмитрий борисович
я – полозкова вера николаевна
и он кагбэ намекает нам
что пришёл к нам сюда ненадолго
снизошёл на минуточку со своих лучезарных небес
чтобы всем нам стало светлей теплей и добрей
и слону и даже маленькой улитке
так что успейте насладиться ясным взором моих неземных недреманных очей
и исходящих из них нетленных любви лучей
гулким звоном златоструйных моих речей
струящихся аки альпийский ручей
потому что скоро за мной прилетит межпланетный космический звездолёт
который кроме меня никого больше на борт к себе не возьмёт
вот он уже прилетел
скоро я улечу
я уже улетаю
всё
досвидос
лечу
улетел
Валерий Нугатов

На этом видео поэт Роман Осминкин, только что исполнивший стихотворение «про мента с литейного моста», воспринимаемое со здоровой иронической дистанцией в Питере, на Урале добился наконец прямого действия своей поэзии и непосредственной реакции неравнодушной милицейской общественности, сидевшей в зале и переодетой в нормальных людей. По мнению Романа, хотя это, разумеется, и зарубило на корню победу во всероссийском слэме, но зато «нарушило гладкое функционирование спектакля культуриндустрии».

Скажем так, в ближайшие морозные январские дни российское общество как никогда приблизится к революционной ситуации. Не сочтите за начало статьи с rabkor.ru, по ошибке опубликованной здесь. Речь о пресловутых 10 праздничных днях, на которые народ отпускают в алкогольный отпуск, для того чтобы с размахом провести традиционное новогоднее повышение цен на большинство социально значимых товаров и услуг. (Как значилось в листовке недавно проведенной акции ДСПА, «одни только услуги ЖКХ подорожают на 15%! Кроме того, ожидается скачок цен на энергоносители, что повлечет за собой подорожание хлеба и других жизненно важных продуктов питания. Также вырастут цены на проезд в общественном транспорте»). Точнее даже не просто повысить, а сделать так, чтобы это выглядело естественным и бесповоротным по возвращению к (социальной) жизни 10 января. Чем же таким революционным чревата эта принудительная новогодняя кома? Я, разумеется, не рассчитываю, что в эти дни (например, в воскресенье, девятого) состоится шествие с иконами к царю, в результате которого действующая (из последних сил) власть понесет значительные потери легитимности и гражданского доверия, на улицах появятся баррикады и так далее. Более того, мне представляется, что если (в результате чего бы то ни было) повторится сценарий столетней давности, ничего действительно трансформирующего общество не произойдет. С тех пор только самый ленивый (или не без авторитаринки) политический философ не писал о том, что властные отношения в социальном теле не локализованы в главе (государства) и о том, к чему приводит простой переворот (с ног на голову). Я о другом.

Эти 10 дней, изобретенные многомудрыми политтехнологами (вероятно опиравшимися на некие эссенциализированные свойства национального русского характера), являются слепком, оригинальной моделью которого служила забастовка. Как это часто бывает, то, что практикуется гражданским обществом, скажем, в Европе, перенимается властью, скажем, российской, деформируется до полной неузнаваемости и используется в противоположных целях. Если в Италии студенты саботируют правительство в течение последних месяцев, то в России правительство саботирует так называемое народонаселение - каждый год, в течение первых 10 дней. Глухая война в обществе ведется круглогодично, как между наемным работником и эксплуатирующим его, скажем, «работодателем» (вот ведь слово – подразумевает, что может еще и не дать), но иногда это положение обостряется и обнажается до открытого противостояния, когда и объявляется демарш. Это и называется забастовка. А в России «новогодние праздники».

Стоит ли расстраиваться из-за этого демарша, объявляемого властью с вышеописанными целями, этой забастовки, организуемой сверху? Намного важнее, будучи уже все равно погруженными в эту темпоральность, было бы совершить ре-апроприацию опыта приостановки действий с тем, чтобы осознать легкость и очарование забастовки, которые можно будет организовывать уже не дожидаясь январских праздников и предваряющей их речи президента, этого заклинания на социальное бездействие. Например, первые 10 дней каждого месяца. Приостановка труда многими философами рассматривалась как довольно радикальная политическая практика. Бодрияйр и подавно пишет о том, что отказ от непрерывной работы, наплевательское отношение к ней, несоблюдение трудового расписания, равнодушие к заколачиванию денег, сверхурочным, должностному росту, сбережениям и предусмотрительности, работа ровно по минимуму, откладывание на потом (именно так обычно описывается некий русский тип, не приученный к труду) - все это может сделать забастовку не просто средством, оказывающим давление на соотношение политических сил и на игру власти, но целью в себе. Политический смысл подобного режима непроизводительности и неделания обнаруживает и свои антропологические обертоны. Намного важнее того, чтобы добиться повышения или снижения чего бы то ни было, не идентифицировать себя с работой. Крепить эту странную тенденцию массового самоустранения, которой затронуто особенно большая часть молодых людей, уже не воспринимающих работу как данность человеческого существования. В течение многих поколений дисциплинируемые, усмиряемые субъекты-производители, с удовольствием предающиеся потреблению, вымирают. Им на смену приходит вся эта фауна лишь-подрабатывающих, неработающих вовсе, современных юродивых, живущих своими увлечениями, которые самим своим существованием бросают вызов порядку, основанному на корысти и умеренности. Именно такое высвобождение досуга приводит в том числе к тем новым солидарностям, которые обретает и вполне осязаемую политическую репрезентацию, которые в этом году заявили о себе уже вполне убедительно. Разумеется, имеются в виду анарХимки, «Война», но и многое другое. В общем в будущем году будет чем (не) заняться.

Господствующий информационный режим приучает нас не задерживаться на одной и той же теме: посадили «Войну», побурчали правозащитники (и то не сразу и неохотно) - и будет; прокатились нацистские беспорядки по центру Москвы, опубликовали фотографии провокатора из «Наших» - и довольно; арестован Ассанж, «не исключил» неназванный источник из администрации президента, что тот может быть номинирован на Нобелевскую премию мира - и поехали дальше. А меж тем одни так и продолжают сидеть, а другие – расхаживать на свободе. А репрессивные и идеологические аппараты государства (не только российского) остаются как-то глухи к императиву новизны и продолжают заниматься своей скучной работой, даже когда медиа-шумиха утихает. И сим побеждают.

В советское время отстраненность от сводок главинформбюро, вероятно, действительно могла гарантировать сохранение некоторой доли здравого смысла, затем подобная модель поведения была осмыслена как эскапистская (и сегодня, можно сказать, «каждый брезгующий копипейстом – с.ка»). Но что, в сущности, изменилось? И в режиме отрешенности, и в режиме вовлеченности этим самым аппаратам государства удавалось вполне успешно функционировать, продолжая администрирование, подменяющее политику. Хуже того, если в советское время для того, чтобы привести в действие эти самые аппараты, восьмерым было достаточно выйти на Красную площадь, а то и одному - просто рассказать анекдот на кухне, то сегодня необходимо дойти до переворачивания милицейских машин с открытым забралом, подробным отчетом и указанием авторства в интернете, чтобы заставить репрессивный аппарат прочесть оскорбление и среагировать.
И все же он среагировал. Среагировал не стыдливо, как в случае Ассанжа (чтобы так незадачливо вскрыть лицемерие либеральных правительств), и не бутафорски-показательно, как в случае с Манежной ( чтобы потом можно было чаще произносить слово «порядок»), а, как и полагается репрессивным аппаратам: без лишнего шума и пыли.
О чем это все? О войне и о том, что пыталась раскачать одноименная группа. Разумеется, ставкой был не милицейский автомобиль и даже не честь мундира (милицейского, о художественном аналоге – ниже), но общественное сознание, которое требовалось раскачать и вырвать из замкнутого неполитического круга – от клавиатуры к одиночному пикету (вариант: вернисажу) и обратно. Получилось ли? Как посмотреть. Благодаря раздающимся сейчас отовсюду репликам в поддержку или с – особенно двусмысленной в ситуации ареста – критикой «Войны», возникает отчетливое ощущение, что «дело Войны» коснулось каждого. Это, конечно, не дело Дрейфуса, но намного примечательнее здесь то, что в отличие от него общественный конфликт заведомо конструировался. Перед нами не безвинные заложники ситуации, расколовшие общество надвое (на ублюдков-начальников и мятежных-подчиненных, как принято выражаться), но вполне сознательные его (раскола) творцы. И давайте не будем сейчас прикрываться веригами правозащитного дискурса, это будет предательством в отношении деятельности группы, подписанием акта капитуляции в их отсутствие: да, нарушали! да, переворачивали! да, разжигали!

Давайте не будем напяливать на них и костюм художника, если уж он так покрылся пылью идеологии чистого искусства. (Это такое искусство, которое приравнивается к привилегии смотреть на что угодно с любой точки зрения, именно и только постольку, поскольку не становится переходом к действию и равно не является руководством к действию: оно может "глаголом жечь сердца людей", но должно оставлять нетронутой материальную собственность, т.е. быть довольно безобидным в смысле воспламенения масс). Сегодня если и остается возможность говорить об искусстве без стеснения, то только о таком, которое пребывает в совершенно ином режиме, когда самое интересное происходит на реальной границе репрезентации и политического активизма, а не на симулятивной границе между ними, сконструированной в галерее (и Авдей Тер-Оганьян, и Олег Мавроматти - эхо этого старого режима). Если проще, лучше говорить не об особых правах художника-юродивого, а о свободе социальной критики, практикуемой средствами уличного искусства. Вот вздыхают, мол, как же быть, ведь это хулиганство, т.е. дело гражданское и подсудное, и все-таки искусство (т.е. взыскующее особых привилегий, должное извинять). Подобное мнение обнаруживает понимание искусства как чего-то безобидного для общественной морали и социальной дисциплины, в данном случае заступившего в область интересов социума, но обычно ведущего себя нормально, обладающего добрым именем и хорошей репутацией. На деле, настоящее искусство – всегда экстремизм в обществе, которое не желает эволюционировать; ведь даже репрессивные органы чувствуют что-то особенное: простое локальное хулиганство не стоило бы такого внимания, здесь же имеет место наглая и последовательная символическая работа по подрыву общественной дисциплины. Это значит, что художественный момент (включающий документацию) - не смягчающий «вину» (т.е. эффективность) фактор, но скорее отягчающий. Это значит, что искусство в его современном режиме совершает исход из автономного поля, задающего специфические правила игры, и движется – мимоходом превращая эти правила в руины - в сторону улицы в самом широком смысле этого слова.

Согласно тому воображаемому сценарию, который всегда подразумевался риторикой акций «Войны», на следующий день после их ареста должны были быть перевернуты десятки машин и «Война» в кавычках должна была перерасти в настоящую городскую герилью. Этого не произошло потому, что «Война», конструируя акции таким образом, чтобы они дошли до каждого, в то же время не сумела сформировать той минимальной референтной группы, которая могла бы проявить сегодня безоговорочную солидарность с арестованными. В то же время она действовала против всех правил художественного и активистского сообщества, которые могли бы выступить более стройным фронтом в случае не столь двусмысленном. Собственно этот дефицит солидарности, помимо его собственной прискорбности, представляется интересным еще потому, что он эксплицирует те негласные «правила игры», которые в поле художественного и гражданского протеста, оказывается, существуют и которые «Война» стремилась изменить. Так, в современном искусстве является табуированным окончательный переход к действиям в политическом пространстве. Допустимы намеки и аналогии, допустимо даже прямое заявление принадлежности к политическому движению – разумеется, потому что все это может «придавать остроты» - но произведения искусства должны оставаться «самими собой». Что до гражданского активизма, то здесь неприемлемы та настойчивость и последовательность, с которой «Война» прибегала к «неправовым» и одновременно артистическим, чтоб не сказать провокаторским, методам. (И еще, к слову, подписывала свои акции: известная доля анонимности и даже снятие авторства – главные максимы активисткой этики). «Война» была чувствительна и к тем, и к другим, и поэтому главными акцентами оказывались те, что заведомо должны были снимать подозрения обоих лагерей: в акциях «Войны» может не только участвовать, но – главное – упражняться самостоятельно каждый и прямо сейчас, - ласкало слух активиста; акции «Войны», разумеются, работают с понятием границ искусства и только с ними, посмертный трибьют Пригову, почти благословившего-в-гроб-сходя группу, и отличное знание послевоенной истории искусства, должны были снять все сомнения и с этой стороны.

Таким образом, главной игрой, правила которой намеревалась изменить «Война», является затянувшаяся позиционная борьба либеральной оппозиции и консервативного кремля (или художественного истеблишмента, вынужденного всерьез оправдываться перед попами). Все это сделавшееся неэффективным оспаривание и политической, и культурной повестки начисто вытесняло своей самодостаточностью другие отправления протестного воображаемого. И «Война» поставила своей задачей опротестовать саму форму протеста, стать оппозицией оппозиции. Главная точка, в которую они били - усиливавшаяся соматическая дисциплина и внутренняя цензура тех, кого принято считать радикалами и доставлять в отделения милиции; то, как должен эволюционировать российский оппозиционный активист, желающий что-то действительно изменить, было показано на примере Лени Е…ого, бывшего члена «Солиданости», нынешнего узника «Крестов». После этого подвешивания протестной идентичности и повышения ставок их антилиберализм нашел идеальную точку приложения (закон как тоже своего рода правила игры социального целого) и радикальную аргументацию: если «рамки закона не спасают с одной стороны активистов от обвинений в экстремизме, а с другой - всех от нарушения этих рамок именно теми, кто их должен удерживать», необходимо уже не апеллировать к нему, а поставить вопрос об относительности самого закона, апеллируя к произвольности его применения . Что и было еще раз с блеском продемонстрировано на примере самой «Войны». Вопрос теперь в том, было ли увидено.

Феномен флешмоба, обладая некой удивительной притягательностью для "простого" человека и не требуя ничего взамен, помалкивает о том ресурсе, откуда он черпает эту поразительную кредитоспособность. Дело идет о солидарности. После того, как повалились все традиционные формы изъявления и практики солидарности, и "просто" человек уже не только не чувствует органической необходимости, но и не ощущает на себе ритуального принуждения участвовать в демонстрациях или митингах, он все равно периодически востребует неких массовых форм коллективности.

Флешмоб дарит возможность израсходовать эту потребность, не заключая никаких долгосрочных обязательств. Однако в самой этой форме спонтанной солидарности есть некое самоотрицание. Прежде всего, то, что он, исчерпав припадок солидарности, должен закончиться - без заключения каких бы то ни было архаических резолюций, программ, манифестов. К тому же это противоречило бы самой сути флешмоба как терапевтической формы борьбы с рефлексом солидарности. Все программы уже существуют, они написаны транснациональными корпорациями. Все резолюции уже приняты за спиной нашей отчужденной повседневности, а новые манифесты ежедневно выкрикиваются аудиовизуальными медиа. Требуется только периодически справляться с эпилептическими припадками солидарности, которые к тому же и сами становятся все мягче и незатейливее.

Один из наиболее распространенных видов флешмоба - фризмоб. Толпа, застывшая на площади или в супермаркете. Каждый остается в той позе и за тем занятием, которые только что у него были. Эта негативная солидарность основана на том, что каждый остается при своем - действии, положении, направлении. Коллективность конституируется разобщенностью социальных атомов. Кинетический потенциал этих действий также удачно коннотируется статичностью этих не-коллективных не-действий. Ничто ни к чему не ведет.

Эффект фризмоба - в отсутствии какого бы то ни было эффекта, помимо документации. Подобные вещи и существуют преимущественно в собственной документации, которая видео-, фото здесь, разумеется, не подходит. Но для того, чтобы документация была убедительна и, соответственно, конструировала бы прецедент фризмоба, необходимо чтобы кто-то не участвовал в затее, чтобы кто-то оспаривал неподвижную солидарность своим передвижением. Таким образом, флешмоб существует только в модусе самоотрицания.

Ситуацию, сложившуюся в Университете (Санкт-Петербургском Государственном Университете) хочется назвать неспокойной и даже взрывоопасной. Но это, несомненно, будет публицистическим преувеличением. Обстановка в университете кажется вполне обычной: привычное самодурство администрации, отдельные эксцессы на местах, но учебный процесс и все ему сопутствующее идет своим чередом. Однако кое-что невиданное и тревожное в этом течении все же появляется.

Обо всем по порядку. Руководство Санкт-Петербургского университета уже больше года проводит масштабные реформы, результатом которых стала бюрократизация университетской жизни, ощущение которой лишь усиливается на фоне произвола ректора (увольнения преподавателей без видимых причин, снижение заработной платы из-за отмены почасовых выплат и т. д.).
Однако если проблему монополизации власти в университете как угрозу воспринимают исключительно тонко политически организованные натуры, то практические результаты неэффективности этого централизованного управления ощутили на себе все универсанты.

Еще в прошлом году на филологическом факультете, где я учусь, работало 5 столовых, в которых можно было недорого поесть, а с начала учебного года осталась только одна, которая работает из рук вон плохо, но зато может поднимать цены сколь угодно высоко: выиграла тендер и стала монополистом компания, которая естественным образом не справляется с организацией питания 23 факультетов.

Если преподаватели предпочитают не высовываться против начальства, то студенты в кои-то веки ощутили, что это касается их непосредственного (к сожалению, одного из немногих пока осознанных) интереса. И не только ощутили, но и оказались способны артикулировать свои требования касательно питания: перед этим создав группу в Интернете, а после того приняв решение бойкотировать столовые. Однако, как известно само чрезвычайное положение должно подкрепляться неким ресурсным буфером. В случае с профсоюзом такой инстанцией является профсоюзная касса, выплачивающая бастующим определенный процент от жалования. Что делать студентам, намеренным настаивать на своих требованиях, но нуждающимся в пище во время учебы?
Самоорганизовываться и создавать альтернативную структуру обеспечения.

Звучит, наверное, слишком неопределенно и утопично. Но именно это и произошло на филфаке СПбГУ. 24 октября во дворе факультета появились люди с баком еды, листовками и мегафоном, назвавшие свою акцию «подкармливанием радикальной субъективности студентов». Студенты университета из таких уже существовавших альтернативных сообществ как Уличный Университет и «Еда вместо бомб» решили продемонстрировать, как самоорганизация студентов может оказаться намного эффективнее, чем покорное ожидание разрешения проблемы администрацией - хотя бы на таком примере, как организация питания. Раздавая бесплатную вегетерианскую пищу всем желающим на большой перемене, когда в единственную уцелевшую столовую было не пробиться, а - по отзывам многих - и пробиваться не хотелось из-за цен и качества еды в ней, активисты также призывали филологов присоединяться к движению и в следующий раз самим готовить пищу, продолжая бойкотировать столовую и налаживая коллективную инициативу. Надо сказать, что студенты были не просто благодарны такому неожиданному «подкармливанию».

Больше того, очаровывал сам вид людей с мегафоном и листовками на территории факультета и перспектива делать что-то сообща и независимо от администрации, к чему те призывали. Собственно, этот стилистический эффект и сработал: уже на следующей неделе никто на филфаке не только не стеснялся участвовать в раздаче бесплатной еды, но за право готовить еду на следующий день стало соревноваться сразу несколько человек.

Все оказалось поразительно просто: скрестить практический опыт анархисткой «Еды вместо бомб» (возникшей впервые в Америке благодаря группе людей, раздававших бесплатную вегетарианскую пищу нуждающимся в ней людям, в то время как правительство расходовало миллионы на вооружение, декларируя это как «защиту граждан») с критической энергией Уличного Университета и вовлечь максимальное число студентов в самоорганизованную инициативу, наглядно и ежедневно помогающую студенту существовать в Университете. Поддержанием «минимального жизненного уровня» никто, разумеется, ограничиваться не собирается. Так, выше упомянутый критический запал Уличного Университета, возникший в марте 2008, когда петербургские студенты и преподаватели вышли на улицу (после эпизодического закрытия ЕУ) в поисках автономных форм производства знания и, убедившись в пригодности улицы, а точнее, Соляного переулка для этих целей, решили там регулярно собираться для теоретических семинаров и свободных дискуссий, связан не только с борьбой студентов и преподавателей за свои права, но и другим потенциальным истоком университетского движения – претензией эпистемологического характера.

Пресечение традиции общности не позволяло проявиться и другой базовой черте студенческого сообщества – оппозиционности. Знания, получаемые в университете, в ситуации преобладания стратегий индивидуального проекта не подвергались подозрению. На деле же cегодняшняя дисциплинарная автономия знания является ненадежной гарантией защиты от конъюнктуры рынка. Образование рискует стать только индустрией воспроизводства лояльных капиталистическому производству кадров, которых в лучшем случае можно будет считать специалистами в принудительно ограниченной сфере. Студенты же, возможно смутно чувствовавшие определенное недовольство перечнем дисциплин или качеством поставляемого образования, до последнего момента не предъявляли высшей школе самой сильной претензии – к свойству (а даже не уровню) воспроизводимого знания.
Как известно, червивое мясо обычно оказывается только удобным поводом для выражения накопившегося недовольства. Причиной же его являются значительно более серьезные, хотя и не всегда осознаваемые - после того, как они успели стать «само собой разумеющимися» - противоречия «между теми, кому надлежит управлять, и теми, кому подчиняться».

Больше по ссылкам:
Блог инициативы «Пища для ума» http://community.livejournal.com/food_for_brains
Группа Вконтакте http://vkontakte.ru/club20493062