15 ноября исполнилось 66 лет сталинской депортации месхетинцев.
За 10 часов, в одну ночь советская власть безжалостно изгнала 125 тысяч коренных жителей из 220 сел пяти районов Месхети.

Никому до этой даты в Грузии не было дела. Ни один грузинский журнал (исключая разве что «Кавказский акцент», который неизменно держит руку на пульсе этой проблемы), ни одна газета, ни «продвинутое» и «свободное» грузинское телевидение, ни одно интернет-издание не удосужились отметить этот трагедийный факт в истории своей страны.

Не было ни единого выступления представителя грузинской власти, ни один публичный человек Грузии не вспомнил эту дату. Никаких конференций на эту тему или желания почтить память погибших в результате трагедии. Не говоря о том, чтобы подготовить к этой дате художественный или документальный фильм, или же показать архивные документы, чтобы закрыть эту тему.

Грузинское общество очередной раз не выразило сострадания к своим соплеменникам, пострадавшим от советского режима. А ведь сострадание – основа всей морали, сказал когда-то Шопенгауэр. По отношению к депортированным месхетинцам в грузинском социуме в основном наблюдается нетерпимость. Когда бежавшие из Ферганы в 1989 году несколько семей нашли приют у своих родственников в Хашурском районе Грузии, местное население забросало эти дома камнями. Дети испуганно выглядывали из окон, а в ответ летели угрозы: «Пусть ваши турецкие дети не смотрят на наши грузинские горы!»

Правда, это было давно, когда в Грузии случались не только угрозы, но и погромы месхетинских семей с позорными выселениями…

Сейчас, конечно, ситуация не та. Оценки смягчились, отношение изменилось. В Грузии даже принят закон о репатриации месхетинцев. Правда, закон этот, по словам Е. Тевдорадзе – замминистра по делам реинтеграции Грузии, скорее «говорит, как не приезжать в Грузию, чем как приезжать». И та же нетерпимость, выразившаяся в том, что в нем ни слова о реабилитации.

В грузинском обществе тема эта по-прежнему дискуссионная, до сих пор нет единства в оценке депортации. Поэтому предпочтительнее делать вид, что ничего не было, чем читать горькие повествования об этом периоде.
Я не говорю сейчас о политической оценке этой трагедии, которая должна быть сформулирована на основе информации и всеобщего обсуждения. Информация-то есть, архивы существуют, но широкой публике они неизвестны. Хорошо бы эту историю и документы показать сотни раз по телевидению.

В Германии, как известно, уже никто не дискутирует о Гитлере – полемика эта закрыта. Все документы открыты, всё известно, вынесен исторический приговор. Поэтому Германия может идти дальше и немцы имеют право отделить себя от гитлеровского режима.

Можем ли мы так же отделить себя от советского режима?
Наверное, только тогда, когда последний месхетинец сможет свободно вернуться на свою историческую родину и встретить нормальный человеческий прием. Когда будет реабилитировано его доброе имя. Когда он получит реституцию – материальное возмещение ущерба в результате неправомерного акта. И когда за эти преступления будут принесены публичные извинения государства.

Вот тогда можно идти дальше.

А так – мы каждый раз будем возвращаться, и время от времени эта тема будет раздуваться, поскольку у общества смутные понятия – кто этот народ, за что их выслали и можно ли их возвращать?

И снова начнутся споры…

У Марго Чилашвили, ученицы VIII «а» класса средней школы села Уде Адигенского района не возникало подобных вопросов. Она была примерной ученицей, и когда учитель истории Латифшах Бараташвили (это был мой отец) в сентябре 1944 года дал необычное задание, Марго вдохновилась. Нужно было составить родословную своей фамилии.
И вот она, как и все ученики, получившие подобные поручения, занимается изучением истории своего рода и составляет генеалогическое древо.
В этом Марго помогают родственники, увлеченные интересным школьным заданием, а основным источником информации является ее отец, 59-летний Гиго Чилашвили.

И что же выясняется? Много интересного.

Но, во-первых, сначала вкратце об истории месхетинского края.
До захвата Месхети турками, т.е. до ХVIII века, все жители села Уде были православными христианами. Во время османского ига они были вынуждены изменить свою религию. Одни приняли католичество, другие – ислам. Так, из 50 фамилий, проживающих в Уде, 10 приняли мусульманство, остальные 40 фамилий стали католиками.

Стало быть, население в Уде было смешанным – мусульмане и католики, которые состояли друг с другом в кровном родстве.

Что касается мусульманского населения села Уде, восемь родов (160 семей) сохранили свои грузинские фамилии: Абуладзе, Бакрадзе, Бараташвили, Канчадзе, Кикнадзе, Петашвили, Сараджишвили, Чилашвили…

Мой отец Латифшах Бараташвили до депортации работал учителем истории в Уде, занимался исследованиями по этнографии месхов. В этот же период он начал создавать генеалогические таблицы фамилий своих односельчан. Над одной из них и работала восьмиклассница Марго.

И она, конечно, выясняет, что фамилия Чилашвили встречается в Уде у представителей обеих религий. Собранная информация не помещается на тетрадных листках. Случайно подворачивается газета «Колхозник Адигени» с чистой оборотной стороной, и Марго, высунув язычок, усердно чертит на газетном развороте родословную своей фамилии. Глава рода – Серго Чилашвили, его сын – Иона с многочисленным потомством: Петрэ, Тэпо, Павлэ и Вардо.

Выясняется, что упомянутый Вардо примерно в 1760-м году переходит в ислам и меняет имя на Гюли («вардо» и «гюли» с грузинского и турецкого означает одно и то же – «роза»).

Его трое старших братьев – Петрэ, Тэпо, Павлэ – переходят в католичество.
Таким образом, род Чилашвили разветвляется на две религиозные ветки – католическую и мусульманскую.

Это История. И 15-летняя девочка Марго никаких оценок не выставляет, не обзывает своих родственников по родословной «предателями веры» или еще как-то, как любят поносить месхетинских мусульман «знатоки» грузинской истории и «радетели» христианства. Правда, они почему-то оставляют в стороне от своей ругани неофитов-католиков (наверное, оттого, что - все же христиане, хоть и католики). И поныне некоторые «патриоты» наивно изумляются в своем девственном неведении – мол, откуда они появились, эти мусульмане?

А Марго просто констатирует – было так-то: переход из православия в католичество и ислам. И старательно, поименно выписывает найденные сведения, констатируя, что, несмотря на разные религии, эти люди состоят в кровном родстве и принадлежат к одному грузинскому роду Чилашвили села Уде.

Так оно и было.

Папа мой в своей неопубликованной работе («Историко-этнографический очерк села Уде» (на груз. яз.), 1943-44 гг.) отмечал, что генетическая принадлежность к грузинскому племени всегда объединяла месхов – католиков и мусульман. Этот пример единения месхов-мусульман и католиков выразился в совместном строительстве в 1895-1907 гг. католического собора в селе Уде, которое состоялось по инициативе падре Иосеба Чилашвили. Духовный же предводитель мусульман мулла Эюб Чилашвили (организовавший строительство мечети в селе Уде) объявил в своей проповеди, что и церковь, и мечеть – это обители Всевышнего. И каждый, кто потрудится на славу строительства храма, заработает «саваб» (душеспасительство). Естественно, оба этих Чилашвили, возглавлявшие духовную власть в селе, были между собой родственниками, что можно проследить на генеалогии, начерченной рукой восьмиклассницы Марго. Мулла Эюб был внуком Гюли-Вардо, а падре Иосеб (Осэ) – внуком Павле, брата Гюли.

Католический храм и поныне стоит в Уде – с любопытной надписью на стене о том, что в строительстве этого храма принимали участие 2120 католиков села Уде и 520 – мусульман, «все – грузинского племени». Последнее говорит о том, что термин «грузин» стал для жителей села Уде более широким понятием, чем «православный», «мусульманин» или «католик».

Этот газетный разворот, подписанный Марго, пожелтевший и истертый временем, папа вывез из родного села 66 лет назад. Когда под дулами солдатских винтовок надо было срочно собирать самое важное и ценное. Эта генеалогия ехала с папой в американских «студебеккерах», тряслась в товарных вагонах и не полетела в печку, когда в морозные дни нечем было согреться. Она ехала с папой вместе с самыми важными документами из Грузии в Узбекистан, а потом – в Азербайджан и была бережно сохранена в старой папке с тесемочками – вместе с 58-ю таблицами фамилий его родного села. Теперь, спустя более полувека, эта генеалогия вернулась в Грузию.

Много лет позже, уже в Грузии, мы с братом Маратом проводили семинар-диалог депортированных месхетинцев с местным населением, где познакомились с Аней Чилашвили, муж которой был родом из Уде. Я спросила, знают ли они такую Марго Чилашвили? Аня ахнула: «Да это же тетя Отара!» И, оказывается, жила она по-прежнему в Уде – большим благополучным семейством. Я сказала: в таком случае у нас есть подарок для тети Марго. И передали ей копию рукописной генеалогии.
Когда мы встретились на следующем тренинге, Аня рассказала, что тетя Марго буквально разрыдалась, увидев привет из своего детства. И долго держала в дрожащих руках документ полувековой давности, рассматривая свой детский почерк, умиляясь надписи: «Эта генеалогия составлена в период Отечественной войны. Составитель Марго Чилашвили. 14/IX 1944».
Мы собирались встретиться с ней, но как-то не случилось. Зато близко познакомились с семьей Ани и Отара – его прелестными дочерями – Нино, Лианой и Луизой.

Говорят, тетя Марго спрашивала, живы ли кто-нибудь из ее родственников мусульманской ветки Чилашвили?

В 2004 году я встретилась с Фатимой Чилашвили. Это было в азербайджанском селе, где жили несколько семей месхетинцев, бежавших от ферганских погромов. Материально они жили хорошо, но были в некоторой растерянности: не знали, куда ехать, но хотели в Грузию.
Там я и записала рассказ Фатимы Чилашвили.

«Родилась я в селе Уде Адигенского района в 1929 году. В Уде мы жили вместе с грузинами-католиками, и никто из нас ничего плохого не видел от них. Наоборот, они очень уважали нас, особенно, моего отца Хамзу. Называли его «батоно», и стайками ходили за ним (видный, наверняка, был мужчина! – К.Б.). А мама была родом из села Шувар-цкали, это тоже часть Месхети. Нас было четыре сестры.

Жили мы хорошо. Такие у нас большие сады были, что отец ездил продавать яблоки в Россию, и этих денег хватало до нового урожая. Дом у нас был большой: внизу – хозяйственная часть, а наверху, с красивыми балконами – жилая.

Воздух Уде – ого!.. Хороший был воздух, а уж о воде и говорить не приходится –хрустальная и целебная. Из Тбилиси, бывало, приезжали люди к нам подлечиться. Обычно приезжали худосочными, а уезжали от нас совершенно в другом виде – здоровыми, пополневшими… Весной мы часто на фаэтоне ездили в Абастумани на воды, это близко от Уде, несколько верст. Обмывались в горячих целебных родниках и возвращались освеженные. Я слышала – они еще есть, эти целебные источники и до сих пор люди там купаются? Ай, Аллах, как хочется увидеть их снова…

В Уде у нас была хорошая мечеть. И строил ее мой предок Эюб Чилашвили (Да, вот и появились родственники нашей Марго! – К.Б.). И еще в селе у нас был большой католический храм. Мы ходили в школу, она была на азербайджанском языке, учились на латинице (азербайджанизация мусульман Самцхе-Джавахети была в полном разгаре – К.Б.). Газета еще выходила – «Адиген колхозчусу» – на двух языках – грузинском и азербайджанском. (А вот и наша газета появилась – «Колхозник Адигени», на обороте которой Марго чертила генеалогию – К.Б.)

К нам много гостей жаловало. Сестру одну мы отдали замуж в село Зазало, другую – в Кахарети, нас посещали новые родственники. Свадьбы наши тогда по-особому проходили. Невесту сажали в фаэтон. Обязательно жертвенного барана резали. Полный комплект золота давали невесте – золотые бусы, серебряный пояс дагестанской работы, нагрудные украшения работы ахалцихских ювелиров…

Из еды почетными у нас были хинкали, плов. Ели мчади (лепешки из кукурузной муки – К.Б.), сыр. Фруктов много было. Помню сорта груш, что у нас росли в саду – «сасела», «синджирли», «нямязир», «кабах», из яблок – «апорт», «синап», «паша алмаси», «шякяр алмаси», «кярянфил алмаси» (гвоздичное), оно было удлиненной формы и вправду пахло гвоздикой. Варенье тогда еще не было распространено, в основном, делали «пястиль». Сейчас расскажу, как его делали. Сливы долго варились, получалось повидло. Его размазывали тонким слоем, выкладывали на крыши, где оно сохло большими листами.

Мама затем укладывала их в ящики, и отец отправлялся продавать. Бякмяз делали (выварочный сок из фруктов – К.Б.) – из груш, заливали им кувшины и зимой ели. Лобио было, кукуруза, пшеница… Ну, наша мама пекла удивительно вкусное мчади. У нас была такая большая печь – «фурун» мы ее называли. Ее сделал Аббас-дэдэ – брат моего деда, мы рядом жили. Такая это была большая печь, что зараз в нее вмещалось 20 «кярсянов» с мчади («кярсян» – деревянная емкость, в которой замешивали тесто – К.Б.).

В то утро, когда нас высылали, а это был 15 ноября 1944 года, мы еще спали, а мама пошла к Аббас-дэдэ, чтобы испечь для нас мчади. И вдруг с воплями возвращается. Бьет себя по коленям и плачет. Отец говорит: «Жена, да что случилось?» А мать голосит: «Ву-уй! Гляньте-ка, вниз (мы наверху жили), народ подымают с мест…» И в это время в дом солдаты ворвались. Школа от нас недалеко была, намедни туда солдат привезли. Уроков школе не было который день.

Весь народ собирается, а на улице машины огромные дожидаются. Ну, мы тоже пособирались кое-как. Зарезали кур и сварили на скорую руку. Хотели барана заколоть – не успели. Вся скотина так и осталась в сараях. Мы только собрали фрукты; с горного пастбища прислали масло, сыр, да еще одного котенка хорошенького… Только вечером все это получили, так утром – вставай с места, вперед! Все, что имели – все осталось. В вагоны нас посадили в Ахалцихе. Хотели бежать, а куда побежишь? Такой переполох был, такая давка и неразбериха… В вагонах ехали с месяц примерно. Попали в Самаркандскую область, далеко от родственников. Как прибыли в ссылку, стали нас выгонять на работу – то хлопок, то свекла, то каналы рыть. Голод был страшный и бедность такая же.

В 1949-м году я вышла замуж за Фейаза, он родом из села Каратубани. А жили недалеко от вас, меня грела мысль, что буду близка к своим удинцам, очень любила я дядю Латифшаха, твоего отца, родней его считала…

Свадьбы особой не было. Ну, какая там свадьба… Родственники жениха испекли хлеб из ячменя и пшеницы, приехали за мной на арбе и повезли. Такое время было голодное, за хлеб человека могли зарезать. Так что если попотчуешь кого-нибудь простым хлебом, и то это было большим угощением…

У меня пятеро детей. Один в Казахстане, трое в Узбекистане. И здесь со мной один сын.

Слава Аллаху, пережили трудности и дожили до благополучия.
Но вот в 1990 году бежали из Узбекистана от погромов. Приехали сюда, сеем, сажаем, огородом занимаемся. Сын и внуки помогают. Относятся к нам здесь хорошо, не жалуемся, земля есть. Но все же мы свою Родину хотим.

Все мои сестры поумирали. Из нашего поколения Чилашвили из Уде я одна осталась.

Что еще хочу сказать – ведь раньше, когда наши отцы и деды жили там, на Родине, мы ведь жили тихо-мирно с грузинами-католиками.
А что нам и сейчас помешает жить так же в мире? Почему нас не могут вернуть?»

Справедливый вопрос задала тетя Фатима. Правда, ответить на него некому. И сама она опять далеко от родного Уде, живет теперь в Турции, в Бурсе. И также, наверное, тоскует по Родине.

15 ноября 1944 г. в одну ночь из 220 сел Месхети – южной части Грузии – были депортированы 125 тысяч коренных ее жителей.
Вот уже 66 лет они не могут вернуться к себе на Родину.
О тех страшных днях вспоминают очевидцы событий. К сожалению, никого из них уже нет в живых.

Из рассказа Ясина Варскнелидзе:

«Если говорить о ссылке в ноябре 1944 года… Нет, это невозможно описать – что мы такое пережили. Мне было 15 лет. В одну ночь за два-три часа нас выставили из домов, погрузили на арбы, довезли до дороги, пересадили на огромные грузовые машины, привезли на станцию и водворили в товарные вагоны. Я хорошо помню эти вагоны. В него нас втиснули не меньше 80 людей. Внутри были устроены нары в два этажа, верхний был сделан из толстых досок, на одном уровне столько народа не влезло бы. В нашем вагоне ехало семей двадцать. Был, как я уже сказал, конец ноября, начался декабрь, грянули стужи…

Столько всего я повидал, сейчас сам с трудом верю тому, что видел. Например, у человека сыновья на фронте кровь проливают за советскую родину, с криками «Да здравствует Сталин!» идут в наступление, а он, высланный, едет в вагоне, и умирает от холода, голода и вшей.

Зима, красный товарный вагон, в котором напихано стариков, старух, женщин, детей… Мужчин взрослых нет – все на фронте. На стенах вагона лед толщиной в палец. Мало ли у человека надобностей есть. Невозможно объяснить, какой стыд и унижение пришлось нам испытать. Не говоря уже о тесноте. Теснота была такая, что сидели впритык друг к другу, не было места ноги вытянуть. Люди доставали какие-то миски, кастрюли, опорожнялись туда и потом выливали в окошко вагона, что наверху. Ну, а когда поезд останавливался, народ высыпал по нужде. Бывало, тоже хочешь уединиться. Глянешь направо – там девушки, налево – женщины, уединиться негде… Опускаешь глаза, и, сгорая со стыда, что видишь это, вынужден оправлять нужду на глазах у всех. Это самое сильное унижение, что я испытал за всю свою жизнь.

В нашем вагоне ехал дед – Фезо Гагнидзе. Четверых сыновей отправил на фронт. Никого рядом. И умер в пути, сидя на лавке товарного вагона. Двое из сыновей позже вернулись, у одного ноги нет, у другого – руки. И у советской власти не нашлось два метра земли, чтобы похоронить их отца в земле.

Я в вагоне бегал туда-сюда, помогал раздавать продукты. Когда протянул ему миску с похлебкой – вижу, он уже окоченел. Как сидел, сгорбившись, так и умер – от голода, холода. Я очень испугался. Взрослые положили его у двери вагона – стали ждать, когда вагон остановится. На остановках солдаты подходили к дверям, кричали: «Все живы? Мертвые есть?» Сбивали засов, с грохотом отодвигали двери. Это уже в Казахстане было. Так вот, солдат один схватил его за ноги и стянул труп на землю. Двое схватили за ноги по обеим сторонам и поволокли мертвого старика по шпалам. Я глядел вслед, и видел, как голова и руки у него мотались в разные стороны. Наверное, выбросили в какую-то яму. Как с этим смириться? И таких погибших в пути было много.

Так же умер и дедушка Вейсал – единственного сына отправил на войну, а его труп выбросили из вагона в пути. Или, возьмем деда Хейдара. И тот умер в пути. Только доехали, и он умер. Хорошо еще, у него могила осталась. И ничего эти старики не могли сказать или как-то подбодрить нас, юных. Они были в каком-то шоковом состоянии, какие-то ненормальные. Сидели оцепенелые, и молча умирали. Мы, дети, вначале очень страшились этих смертей, но потом уже просто перепрыгивали через трупы туда-сюда. Смерть стала обычным делом в вагоне.

Приехали, разместились кое-как – в жутких условиях. Был случай с нашими родственниками. Мать и трое детей. Зима, холод, голод. Женщина заболела, умерла. Соседи-узбеки решили проведать. Заходят и видят такую картину: лежит женщина, а на ней - трое детей. И все мертвые. Голод страшный был. Мы траву ели. Болезней было много. Многие умирали. Только к лету 45 года немного пришли в себя».

Тбилиси, 2000 г.

Из рассказа Фейаза Омарова:

«Я родился в 1930 г. в селе Каратубани Адигенского района. Я человек Грузии. Наши дедовские и отцовские места – там, в Месхети, где у нас были свои земли. И такой сад, в котором с каждого дерева мы собирали не меньше тонны урожая. Мы пахали, сеяли, трудились в колхозе. Давали норму, выполняли государственный план, самим тоже оставалось. Короче, жили досыта. Я хорошо помню дом своего деда Мамедали, он же дом моего прадеда. Думаю, он до сих пор там стоит.

С утра я ходил в школу, а после скотину пас. У нас ее было примерно 10 голов.
Наши места – чисто курортные. Один воздух чего стоит! Жаль, говорят, земли пустуют. Это такие места, где надо жить, трудиться и лелеять эту землю. Леса – на своих местах, вода – сама за себя говорит... Нам и докторов не надобно было. Я вообще не слышал, чтобы кто-то у нас обращался к врачам. Сама природа лечила. Мы там чай не пили. Еду запивали водой из родника – у нас был свой источник. Не было нужды в чае при такой прекрасной воде. Хотя самовар у нас был. Когда приходили гости, сестра разжигала его и подавала гостям чай. Или варила кофе – в зависимости от гостей. Если были грузины или армяне – заваривали кофе.

Дом у нас был огромный, метров десять в длину. И кинжалы в доме были – обоюдоострые… Дед, помнится, носил его на боку. Хотя в советское время не разрешали открыто носить оружие. Старики носили, но таясь.
Помню еще, винтовка была, кремневая, дядя, который в сельсовете работал, брал ее с собой на охоту.

В Среднюю Азию мы попали не по своей воле. Приставили к нам автоматы. В одну ночь опустошили пять районов. Мне было 14 лет, я учился в 7 классе. Все мужчины села были на фронте. С вечера 14 ноября 1944 года в село приехали военные,
Вдруг слышим ночью, соседи кричит: «Мемедали-дэдэ!» Что случилось? Вышли, глядим, а в нашем дворе – полно военных. Вламываются в дом. А у нас много людей было, человек 25 – дядья, бабушки, дедушки, гости… Велели всем нам встать в одну сторону. Мы, полуодетые, сбились.

Военные прошли на свободную сторону и обыскивают. Чего они там искали – оружие что ли? Потом перетолкали нас на другую сторону. Опять стали проверять. После этого забрали деда с собой, но оставили трех солдат. Те говорят по-русски, мы их не понимаем… Кое-как объяснили нам: «вас выселяют, собирайте вещи». А куда, зачем и почему… Что ты!.. Об этом – ни слова!
Мы начали снимать со стен ковры и скатывать их. А эти солдаты назло будто, стали сдирать всё со стен, сбрасывать наши пожитки и обувь с балкона 2-го этажа, а у дяди хорошая обувь была, отличные хромовые сапоги с голенищами.

Ну, кое-как собрали мы вещи, отвезли на край деревни и вывалили кучей на поле. Так, кучками, вещи и лежали, возле каждой – своя семья. Прошли военные, пересчитали всех, приказали: «Никуда не двигаться!»

Вдруг видим – подъехали машины – большие такие, с высокими бортами. Начали закидывать в них вещи. У нас бочками сыры, масло, мука в мешках … А солдаты так и пинают сапогами по мешкам. Что можно собрать за пару часов? Считай, всё осталось – вещи, живность вся, скотина в сараях осталась. Буйволы, коровы, козы.... Всё, вплоть до швейной машинки «Зингер». В одну ночь всего лишились. В каждом селе так было. Запихивали силком, загонят 3-4 семьи в кузов, военные кричат: «Всё, хватит! Давай, езжай!» И что не вмещалось, всё оставалось.

Привезли нас под Ахалцихе, на железную дорогу. А там товарные вагоны стоят уже наготове, несколько составов. Затолкали в вагоны. Такой ажиотаж был, все вперемежку, многие потеряли своих родственников… Как заполнились вагоны (их было около 50 в составе), сразу команду – вперед! Уже выслали… Дальше – следующий состав…

А народ… как плакал…
Плач еще в селе начался. С нашего балкона все село было видно. Как начался этот вой, мы просто поразились – да в чем дело? Вышли на балкон, видим… ну, как пчелиные улья гудят, такой рев стоит над селом. Я даже не берусь описывать, как народ оплакивал свое выселение. Не могу передать… Коровы с одной стороны ревут, овцы и козы – с другой стороны блеют, собаки воют…

Целый месяц мы ехали... А в вагоне холодно. Кое-как соорудили печь…. На станциях дрова воровали, люди не вылезали из своих постелей. Завшивели все, на это уже никто не обращал внимания. На стоянках проверяли вагоны, и умерших просто вышвыривали. По дороге, выбрасывая трупы и отсеивая людей, через весь Казахстан доехали составы до Бухары (а это уже Узбекистан). Еду давали, когда делали остановку. На станции обычно какой-нибудь солдат кричал: спускайтесь за продуктами!

Подъехали как-то к большой станции, меня, как рослого парнишку, отправили за продуктами. Подошли к какому-то зданию огромному, сверху кричат: «Какой вагон?» Я в ответ: 28-й! И откуда-то по трубе с грохотом буханки сбрасывают. По счету. Потом шли в другое место, там кашу давали. Кашу я взвалил на плечи, а хлеб в мешок сложил и спереди на шею повесил. Иду, а хлебный запах меня буквально пьянит. Независимо от себя, начал отколупывать. Знал, что нельзя, да голод заставлял.

Ищу свой вагон, не могу найти – ночью дело было. Пошел на звук паровозного котла, кричу – где каратубанцы? Иди назад, кричат мне в ответ, они в хвосте состава. Повернул я назад, еле нашел… Тут поезд тронулся. Если бы сверху не протянули руки, я бы точно отстал. Хорошо, и продукты смогли втащить. Отдышался я, начали делить еду – отдельно на каждого человека. На наш вагон выдавали 20 буханок хлеба. Его мы рубили топором, так он замерзал, что нож не брал.

Начиная с Казахстана, стали отсеивать людей. Так, рассыпая, довезли до Ташкента, Джизака, и привезли в Самаркандскую область, Булунгурский район, на станцию Красногвардейскую.

Зима. И такая, что прямо не знаю. Лютая. Пересадили на машины, везут в баню, на дезинфекцию. Выходим из бани – опять запихивают в машины, и развозят – кого куда, никто ничего не знает.

Попали мы в Булунгурский район, в Аг-Тепе, вернее, в одно село, недалеко от Кильдона, а туда же, до нас привезли крымских татар. Мы узбеков не понимаем. Пришел один крымский татарин, стал переводить: они понимали нашу речь.
Наших туда прибыло человек пятнадцать. Была бабушка Эсмэр, дед Мемедали, отец покойный, сестры мои, потом девочка с нами была, которая гостила у нас.

Как попали мы в ссылку, многие наши поумирали. Даже могилы копать было некому – ни у кого не было сил. Так совхоз платил деньги за рытье могил. Очень плохо мы жили. Спали на таком тряпье, что с утра забрасывали его на крышу, чтобы хоть проветрилось, а к вечеру спускали. Выгоняли нас на работу – на хлопок, свеклу собирать. Держали под комендантом. Из района в район не имел права передвигаться.
Комендант у нас был строгий, заставлял расписываться, чтобы мы никуда не делись. А куда денешься?»

Азербайджан. 14 марта 2004 г.

Из рассказа Сашико Диасамидзе:

«Я родилась в селе Вале Ахалцихского района, в 1923 году.
Училась я на грузинском языке, но и по-мусульмански тоже хорошо знала. Почти все наши соседи были мусульмане, отношения с которыми были очень хорошими: мы ходили друг к другу в гости, дружелюбно общалась. Очень хорошие отношения были. Вот распространяют слухи, что будто между христианами и мусульманами были какие-то недоразумения, стычки или неприязнь там. Неправда все это!.. Ложь. Мы все дружно работали в колхозе. Все наши соседи были мусульмане, и со всеми мы дружили.
Я окончила школу в 1939 году, в то время шла финская война. Учителей забирали на фронт и как только я закончила 10 классов, мне дали в Ахалцихе направление и направили в село Мугарети. Так я стала учительницей грузинского языка в селе Мугарети. Через год я вышла замуж.

Мой будущий муж, Азиз Беридзе, работал в то время председателем колхоза. Ну и я тоже видная была. Все время на его глазах. Вот он и задумал взять меня замуж! Мои родители вначале против были. Но потом увидели, что Азиз не отстаёт от меня, любит от души, и что намерения у него серьезные. Тогда только согласились. Ну и что ж, что он мусульманин, а ты – христианка? Что мусульманин, что грузин, что русский – все едино, сказали мне родители. Все мы – Божьи создания. К тому же, выяснилось, что моя будущая свекровь была грузинкой. То есть мать Азиза была грузинкой-христианкой. Так я вышла замуж…

Правда, свадьбу не играли, как-то не принято тогда было. Я была комсомолкой, он тоже, руководил передовым колхозом. Расписались мы в ЗАГСе, как положено. Я осталась на своей фамилии – Диасамидзе. До сих пор ее ношу. Короче, поженились мы, и родился у меня ребеночек.

А когда нас высылали, дочке было два года. Всё у нас оставалось: и дом, и вещи, и скотины тридцать голов... Ничего не дали взять с собой. Посадили на поезд и погнали… Ни есть, ни пить. Голодные, холодные, пустились мы в дальний путь. Ничего не успели взять. Что соберешь за такое время? Сообщили нам в четыре утра, а к десяти утра пригнали к поезду. Пришли к поезду пешком – с узлами и тюками. Как сели, поезд тут же тронулся. Я рыдала, глядя на удаляющуюся родину. Оставались отец, мать, братья и сестры. Меня так и не пустили к ним – хотя бы попрощаться. Военные сказали: у нас есть приказ – выслать всех поголовно.

В поезде было так холодно, мороз просто иглами брал!.. Снегу выпало с метр высотой. Да такой, что состав то и дело останавливался. Мы высыпали и сами расчищали путь. А в вагоне стужа – везде сосульки висят… Ни поесть, ни попить… Моя дочка в пути обмерзла. Да, умерла... Просто превратилась в ледышку. Я два дня не спускала ее с рук, пытаясь отогреть своим дыханьем. Анико ее звали, такая чудесная девочка была (плачет)... первый мой ребеночек…

Пришли врачи, они ходили по вагонам, посмотрели на меня, а я держу дочку, прижав к груди… Посмотрели они, посмотрели… да как выхватят ее у меня из рук! Я и ахнуть не успела... И тут же выкинули ребенка на железнодорожный путь! Не судьба была моей дочурке – ни выжить, ни быть похороненной. Не суждена ей была земля… Рыдая, я бросилась к выходу из вагона, и вижу: вдоль всего железнодорожного полотна рядами лежат выкинутые тела. Вся дорога трупами была усеяна. Я не чужие слова повторяю, я говорю то, что собственными глазами видела.

Где-то возле Астрахани, еще по дороге, случай с нами произошел. Шли мы с деверем вдоль вагонов (четырнадцать этих линий и составов я насчитала тогда). Вдруг выскакивает из одного вагона (это не наш состав был) какой-то мужчина с ребенком на руках и кричит по-грузински: «Солдаты проклятые!.. У вас, что, совести нет, что ли?! Не понимают по-грузински, паразиты… Да будьте же милосердны – дайте ребенку кусок хлеба, ведь умирает он с голоду!..» Мой деверь как услышал эти слова (они в Мугарети все говорили по-грузински, никогда не подумаешь, что мусульмане; и школа в селе была грузинская), тут и говорит: «Сашико, жалко ребенка, дадим ему хлеба… »

А это, оказывается, грузин выселяли – родственников тех, кто убежал с фронта, дезертиров, так сказать. Вот таких собрали и тоже выслали в Ташкент. Целый состав подобных был из Грузии.

Мы достали хлеб, протянули ребенку... Мальчик как увидел краюху хлеба, потянулся к нам... И тут же, на наших глазах, отдал Богу душу! Мы были потрясены не меньше отца ребенка. А тот как начал бить себя по голове и причитать: «Вай ме, вай ме!..» Мы постарались привести ребенка в чувство, но, видим, бесполезно – он уже мертв. А пока мы с ними возились, тут наш поезд тронулся. Мы кинулись вслед и долго бежали за составом. Но так и не смогли догнать – снег по колено, а я в легких туфлях. Пока бежали, я ноги себе отморозила. Вернулись на станцию, кое-как нашли наших, из другого состава. Сели на первый же попавшийся поезд и, расспрашивая всех подряд, еле-еле нашли свой товарняк. Сами. Интересно, что у нас даже мысли не было бежать куда-нибудь. Куда побежишь? Где муж, там и должна быть.

Почти месяц ехали мы так, тридцать дней таскали нас по разным дорогам. Высадили в Наманганской области – за Ташкентом. Господи, думаю, целый месяц мотаемся, хоть бы где-нибудь сесть, отдохнуть и поспать по-человечески...
Спуститься – спустились, но что тут поделаешь – холод, жилья нет, есть нечего...
Короче, высыпали нас в какое-то маленькое место – что будешь есть, что будешь пить, что у тебя есть? И надеть нечего – на дворе мороз, сорок градусов, а нам такие мучения.

Попали мы в район Уч-Курган, затолкнули нас в какую-то лачугу – ни пола, ни потолка, место для жилья совсем непригодное, не то, что для человека, там даже скотина не смогла бы прожить».

Село Мугарети Ахалцихского района. 13 июня 2004 г.

Из рассказа Гюльдасты Таировой:

Я родилась в 1908 году, в селе Амхвери Адигенского района Грузии. Выходит, мне 96 лет. Замуж я так и не вышла. До сих пор ни один мужчин не касался меня.

А в тот ноябрьский вечер 1944 года пришел заведующий фермой, где я работала, и говорит: «Иди, сдавай масло и сыр». Пошла я к амбару, открыла. Три бочки с сыром стояли у меня там, и я все сдала заведующему. Он забрал у меня ключи, сам закрыл и сказал: «А теперь иди».

Прихожу домой, а наш отец сидит, пригорюнившись. Толком никто ничего не знал, но неспокойно как-то всем было в тот вечер. И брата дома нет – на войне он был. Шукри его звали. А мы, сестры – старшая Шёхрят, потом я, Гюльдаста, и младшая – Зульбия.
Наступила полночь. Внезапно постучали в дверь. Пошли смотреть, видим – к воротам подъехала бычья повозка и солдаты при ней. Говорят нам – грузите свои вещи! Что грузить? Для чего? Выдвинула я на середину сундук, он так и остался там… Два полных сундука, клянусь Аллахом! Пару постелей взяли. В то время жил у нас двоюродный брат. Дядя сам скончался, у него двое сыновей осталось. Так один был на фронте, другой у нас жил. Плачем все. Принесли, погрузили кое-что из его вещей, что-то из наших. Но почти всё оставалось. Зашла я в кладовую, взяла несколько гостевых подушек и маленькие матрасики. Я говорю солдатам: «Солдатики, милые, разрешите сбегать на могилу матери, горсточку земли взять. Она тут недалеко похоронена». Разрешили. Побежала я, взяла землю, завязала в платочек. И тут они начинают выталкивать нас прикладами винтовок: «Давай! – говорят по-русски, – выходите, хватит копаться…»

Немножко спустились – видим, люди коз перед собой гонят, баранов, чтобы было, что в дороге поесть… Дошли до села Кахарети, перешли речку Кваблиани.

А нас было – сестры, жена моего дяди (старушка уже), невестка с ребенком – жена брата, что на фронте. Кроме того, родной брат и двоюродный. Невестка увидела, что люди додумались скотину с собой забрать, говорит мне: «Давайте, я схожу назад, домой и хоть пару овец заберу, все равно остаются». А овцы и бараны у нас были, что надо – здоровые, упитанные. Не знаю, говорю, пустят ли? Странно, но отпустили. Брат с невесткой бегом побежали, и вскоре вернулись с овцами. В селе Кахарети зарезали мы их. Сварили на костре с горем пополам – где сварилось, где сырым осталось… Разложили по посуде.

Уже под вечер приехали эти жуткие громадные машины. На них-то и отвезли нас к поездам, а там затолкали в вагоны.
Мы почти ничего не смогли взять с собой. Две пары постели, килим (безворсовый ковер – К.Б.) был у меня один, новый совсем, ни разу на пол не стеленный, на сундуке лежал, сложенный. А что касается еды, то тоже – ничего!… Ни сыра, ни хлеба… Даже муки дома не было. Как раз намедни брат отнес на мельницу два мешка пшеницы, не успели ее забрать.

Но все же Аллах никого без хлеба не оставляет!.. Потому что Дающий он… Пришли под Кахарети, а там жила наша тетя – сестра отца. Ее сын Хамди в сельсовете работал. Она-то и принесла нам в дорогу мешок муки, прямо к поезду. Вечерело, как поезда тронулись. Какой рев тут поднялся, до сих пор помню этот ужас… Да мы и сами вопили, как резаные… Повезли нас, горемычных, куда – не знаем…

О-о-о…, чего только не было с нами в дороге. Старушка – жена нашего дяди – умерла там же, в вагоне. Ночью это было. Раскрыли дверь с грохотом, стащили ее, бедную, и уволокли куда-то. Поплакали мы, когда бабушку унесли. Ну, еле заснули.
В поезде две невестки разродились – Сурия (ныне покойная) и Баттон. Открыли опять двери, кричат: «Что это там случилось у вас?» Ребенок родился – вот, что случилось! Ну, они на это ничего не сказали, убрались.

Спим все вместе. Утро занялось. Открыла я глаза, вижу: а рядом со мной один дедушка лежал (из села Гомаро он был) – и он умер.
Пришли за этим дедушкой, а я не отдаю его тела. «Зачем он вам? – говорю. – Ведь выбросите где-то…» Как раз стоянка была. Говорю солдатам – мои братья быстренько выроют маленькую могилку вон там, за углом. Там его и схороним, все равно поезд стоит… «Чахо!» – зову брата. Говорю отцу: «Вон там я его похороню… Грех так просто отдать старичка этим душегубам. Он хоть не на кладбище будет похоронен, пусть просто могила будет…»

Не пустили!… Солдаты, негодяи, не пустили… А я уже ребят отправила, велела выкопать там могилку. Опять пришли эти проклятые солдаты. Тычут в меня прикладами то в один бок, то в другой, затолкали в вагон… Заплакала я, запричитала… А отец ругается: «Какое тебе до него дело, оставь это дело…» Я – сквозь слезы: «Жалко мне его… Ведь грех так оставлять усопшего».

А как солдаты отошли от вагона, мы все-таки взяли этого дедушку и тайком пристроили в другое место – быстренько выкопали за углом станции маленькую ямку. Успели сверху камень положить. Даже молитву заупокойную удалось прочесть, и побежали к нашему вагону. Моя племянница была замужем в Гомаро, двоюродные братья (по матери) были из Гомаро… С этим дедушкой мы были знакомы, потому и радела так за него.

Наша невестка родила в дороге. Брат-то на фронте, уходил – один мальчик был у него. А теперь девочка родилась. Невестка лежит, встать не может. Я приняла роды, взяла новорожденную на руки (назвали ее Мюлькия), прижала к груди, и мальчик приткнулся ко мне. Сидим так в задумчивости, а поезд – так-так, так-так... – стучит колесами.
Сижу я с этими детьми, покачиваясь в такт движению поезда, и говорю: «Вот, какая, Нури-джан, у нас судьба…»

Пайки нам давали в дороге. В ведрах приносили еду, какую-то странную, на кашу похожа, покормила я детей. А хлеба не давали.
Смотрю, опять солдаты идут. Крутится, паразит, возле нас, проверяет – нет ли больных, чтобы снять с поезда. Покрутился, смотрит, лежащих нет (кроме невестки), все на ногах. Ушел. Потом вернулся и спрашивает меня – а в руках-то что у тебя? Я раскрыла кулек тряпья и тычу ему – гляди, ребенок! И ничего больше… Ну, ему и сказать нечего. Повернулся, ушел.

Занялось утро. Подъехали куда-то. Выпустили нас. Говорят – в баню вас сейчас отправим. Какая баня в такую холодину? Раздеваться заставили. Полностью! А ведь женщины, девочки, мужчины – и все вместе… Мы, женщины, ревем, вопим, не раздеваемся… А солдаты толкают нас прикладами то в спину, то в бок, то туда, то сюда… Заставили-таки раздеться, запустили вовнутрь, а там – холодища!.. И вода эта зловонная тоже ледяная. Декабрь это был… В общем, кое-как искупались. Вышли, а вещей-то наших нет! Как завопим: «Вай-вай!.. Украли!..» Голые девушки, женщины, ну, просто ужас!.. Ни платьев, ни платков, ни исподнего… У меня какой-то фартук оказался, я им прикрылась спереди, а назад и смотреть боюсь – там голо. Оказывается, наши вещи забрали (мы-то в дороге завшивели, одежда кишмя кишела насекомыми) и тоже пропустили через эту смрадную жидкость. Принесли ее, наконец, мы кое-как натянули ее, мокрую. Вот, в промозглой одежде и повели всех нас скопом куда-то – в какие-то казармы. А у некоторых одежда так и не нашлась. Смотрю – впереди молодая девушка, грудь открыта, а она голову, бедняжка, опустила – стыдно ей. Так я сняла с себя этот фартук, дала ей прикрыться. Как она благодарно сверкнула глазами… И торопливо покрылась.

Не одна она такая была. Некоторые тоже не нашли своей одежды. А в платьях у них были зашиты золотые монеты – «мажары», вот кто-то и позарился на них. Я подошла к мужчинам, говорю – люди, как не стыдно? Нельзя так женщин оставлять!.. Надо одеть их!.. Кричу на них, ругаюсь… А что делать – вижу, никого толкового нет. Короче, у того одно взяла, у другого – другое, бегаю туда-сюда, вижу – то у одной заднее место голое, то у другой… Но кое-как одели женщин.
Пошли мы к своим вещам. А там – батюшки!.. У кого сыр украли, у кого масло…

Нас отвели во двор к одной старушки-узбечки. А бабуся эта, взяла, да приготовила каурму. Обжарила мясо, бросила его в кипяток (у нас слюнки аж потекли – голодные ведь!), сварила и поставила перед нами: ешьте, детки… Поели-попили… Смотрим, к калитке повозка подъехала. Давай, говорят, грузите вещи! Погрузили. Сели мы в эту арбу и приехали в дом какой-то другой старушки. Короче, эта старушка стала нас опекать.

Скоро и отец умер. Все горевал молча, слезы глотал. От безысходности. От того, что не смог защитить свою семью.. Остались мы одни, совсем сироты. Детей много. Невестка еще молодая (чей муж на фронте был), двое детей у нее…. Сестра, двое мальчиков.
Утром наша старушка несет большую кастрюлю, а там курица в горячем бульоне! Говорит: «Позови всех ваших, пусть поедят… И невестку позови, жаль мне ее. Ребенок у нее, несчастной, маленький…» Поели мы, и невестка тоже. Но не помог ей этот горячий бульон, умерла она вскорости, и остались на мне еще двое детей-сирот. Когда мама умерла, младшему братишке всего полгода было. У невестки двое детей… Куда мне было замуж? Считай, для детей я бы умерла. Так и не вышла замуж. Хотя видная была, крепко сбитая, работящая. Но не довелось мне создать свою семью. Такова, значит, была воля Аллаха…»

Азербайджан. 14 марта 2004 г.

Прошлым летом на месхетинской свадьбе в Ахалцихе я познакомилась с одним старичком. Он сидел на лавочке под густыми соснами возле ресторана, куда гости вышли освежиться, и с жадностью осматривался. Смешливый такой, сухощавый, в вязаной шапочке. Указал мне вдаль: «Вон, по тому мосту я проходил последний раз, когда мне было 20 лет. А сейчас мне 85». Он помолчал, всматриваясь в далекие горы, потом добавил: «В 58-м я через этот перевал пробрался из Батуми, чтобы село свое повидать. Горы-то перешел, а обратно сил не хватило. Пришлось сдаться. Был арестован, как шпион». Последнее слово он произнес так: «шипион».

Он-то и сказал мне, что сейчас они живут в Гори, звал в гости.
– В Гори? – изумилась я. – Там же война была, а сейчас – буферная зона! И где вы поселились?
«Шипион» (как я его про себя прозвала) ответил, что грузинские власти разместили их в домах осетин, покинувших эти места.
Вот источник будущих конфликтов, подумалось мне тогда. Чем это правительство думает? Тема эта подспудно беспокоила меня, и на днях я съездила в Горийский район.

Рано утром села в несколько обшарпанный автобус и меньше, чем через час, не доезжая Гори, сошла на обочине новой трассы, где меня ждали месхетинские ребята, с которыми я намедни созвонилась.

Мы сели в их машину, и пошла обычная сельская дорога. Подпрыгивая на ухабах, я любовалась мирным осенним пейзажем. Безмятежность закончилась, как только Салим предупредил, что въезжаем в буферную зону, и сбавил скорость у грузинского блокпоста. Стояла будка и несколько вооруженных военных. Они цепко глянули на нас, но мы, видимо, не вызвали никаких подозрений, и кивнув нам, они занялись чьей-то повозкой. Ребята сказали мне, что недалеко отсюда, на осетинской стороне видны российские казармы. «Опасная зона, – сказал Насир, – русские новые базы строят. Здесь в августе 2008-го над нашими головами пролетали российские бомбардировщики, и мы видели, как бомбы падали на локаторы».
До мирной жизни было еще далеко.

Село Цители Убани, где жили наши месхетинцы, производило неважное впечатление: с приземистыми домами, прилепленными друг к другу. Это осетинское село, из которого в 90-х годах уезжали. Немало домов продается и сейчас. Пустые дома с забитыми окнами, буквально через один – или окна забиты, или на воротах замок.

Проехав еще немного, мы увидели толпу людей, окруживших белую машину, издали ее можно было принять за скорую помощь. Поодаль опять находились военные с автоматами и выглядели они весьма настороженно. Мимо пробегали озабоченные люди.
Салим высунулся из машины и прокричал: «Что случилось?» Один махнул рукой и пробежал мимо, а другой что-то ответил.
Салим вздохнул и сказал: «Пенсию осетинам привезли. Это машина банка». Мы тоже вздохнули облегченно. Понятно стало наличие вооруженных людей: это просто инкассаторы. Вот это уже ближе к мирной жизни, подумалось мне.

Как мне рассказали, правительство Грузии закупило пустующие дома в этом селе у владельцев-осетин. В них-то и жили наши месхетинцы. У меня отлегло: по крайней мере, этот конфликт отпадает: месхетинцы живут в домах на законном основании. Но интересовало – как с землей, как с соседями-осетинами, и, главное, как с гражданством?

Не успели мы подъехать к одному из домов и войти в маленький двор, как стал подходить народ. Я спросила стариков: а они уже получили пенсию? На что они промолчали. Для этого нужно гражданство иметь, сказал потом один из них.
– А вы что, не граждане? – спросила я.
– Нет, – сказали они, – мы – никто здесь.
– А земля у вас есть?
– Землю мы тоже не имеем права купить, поскольку не граждане. У нас только участок при доме.
– Ну, а дома, дома-то у вас есть?
– Мы в них просто живем, нам не принадлежат. Считаются государственными.

Итак, что же мы имеем?
Вблизи города Гори в селах Цители Убани и Ахалшени проживают шесть семей поселенцев из числа депортированных в 1944 году месхетинцев. В 2007 году правительство Грузии переселило их из Азербайджана.
Предыстория поселения такова.
Многие знают, что после ферганского погрома 1989 года месхи вынуждены были бежать из Средней Азии. Они полагали, что Грузия может их защитить. «К своему стыду, – писал историк и диссидент Гурам Мамулиа, – грузинская общественность не только не защитила гонимых, но под предлогом "защиты Грузии от мусульман" допустила в 1989-1991 годах погромы и выселение большинства тех месхов, что вернулись на родину в 1981-1988 годах». Скажу от себя, что в тот период из Грузии были высланы около 300 месхетинских семей. Их просто погрузили на машины довезли до границы с Азербайджаном и выкинули вместе со своим скарбом. Вот такой факт.

Неизвестно, что потом сыграло. Но случилось так, что 1 апреля 2006 г. выходит Постановление правительства Грузии №156 «О возвращении некоторых семей месхов, вынужденно высланных из Грузии в 1989-1990 гг.» Возможно, это постановление было призвано хоть как-то восстановить допущенную в тех годах несправедливость по отношению к месхетинцам. Предполагалось вернуть 140 месхетинских семей и заселить их в сельских районах Гори, Тетрицкаро и Цалка.

На первом этапе реализации этого постановления правительство закупило пустующие дома у их владельцев-осетин в селах Цители Убани и Ахалшени вблизи города Гори. Был составлен список десяти семей, которые должны были переехать в Горийский район. Но занесенные в список люди не пожелали переезжать.

Может, дома не понравились, что правительство собиралось им давать. Прямо скажем, так себе дома – в основном, маленькие, с низкими потолками, в некоторых – только стены были. И крохотные участки при этих домах. Ну, разве что – даром дают. Они приехали, посмотрели и уехали. Пришлось менять списки и искать желающих переехать в Горийский район.

Новый список состоял из шести семей, живущих в Азербайджане. Постановление обновили, и оно стало №394 от 11 июня 2008 г. Список шести семей был утвержден. Все они в 2007 году переселились и даже получили денежную помощь в размере три тысячи лари (около 2000 долларов США курса того периода), на которые привели в порядок полученные дома.

А дальше – бездействие. По словам месхетинца Рустама Сулейманова (Хозреванидзе), правительство забыло о них. «Нас привезли сюда, когда министром по делам беженцев был Георгий Хевиашвили, – говорит он. – Предоставили дома, обещали оформить, обещали гражданство. А потом Хевиашвили сняли с работы. Он пропал, а про нас забыли. Прошло уже три года. Мы висим в воздухе».
Интересная особенность: месхетинцы называли две свои фамилии – нынешнюю, и грузинскую, родовую, утерянную, но которую они собираются восстанавливать, поскольку считают себя грузинами. «Мы все знаем свои исторические фамилии, – говорит Зулейха Дурсунова, – хотя их у нас отняли в разное время, они устно передаются в семье из поколения в поколение. Мне еще дедушка говорил, что мы – Саникидзе».

Но для этого необходимо грузинское гражданство. У переселенцев же нет даже вида на жительство в Грузии. Все они – граждане Азербайджана. Паспорта у некоторых просрочены, значит, недействительны. Для продления срока нужно отправляться в соседнюю страну, но люди не могут пересечь границу из-за отсутствия документов.
До сих пор не оформлены и дома, в которых они живут. Не имеют месхетинцы никаких льгот или полисов. За неимением документов практически никто из них не работает.

«Главное для нас – гражданство. Идешь к врачу – не принимают. На работу идешь – не принимают. Спрашивают – ты гражданин, документ есть? Есть – пожалуйста, нет – то и близко не подходи», – рассказывает 50-летний Нусраддин Музаффаров (Саралидзе).
Неужели для этого мы приезжали на родину? – спрашивали они меня с горечью. Проблемы есть и с приобретением земли. «Мы всегда жили сельским трудом, – говорит Зубейда Латифова (Шавадзе), 49 лет. – Нам нужен хоть какой-то документ, чтобы мы могли законно приобрести землю и выращивать что-нибудь. А мы вынуждены проедать свое добро. Муж сейчас в Азербайджан поехал на заработки, этого только на еду хватает. Была бы своя земля, сами бы все выращивали».

По словам месхетинцев, нынешний министр по делам беженцев Коба Субелиани не обращает на них внимания: «К нему столько писем носили, заявлений. Бесполезно».

Гюльбатон Сулеймановой 68 лет, она приехала из Нальчика погостить к дочери. Родилась в Грузии, ей было около трех лет, когда их высылали. Пятеро детей, отец на фронте. В памяти остались только вагоны, в которых их везли. И снег по колено, когда выгрузили из вагонов. В доме, куда их привели, не было ни окон, ни дверей, ни пола.
«Приехала, посмотреть – как тут, – говорит она. – Конечно, хотим на родину приехать, но вижу: на учет не берут, не оформляют, жилья нет. Как приеду? Ни дома, ни места…

65 лет назад государство нас выслало, – горячится старая женщина. – Все наше добро осталось. Почему теперь государство не помогает нам? Пусть так же заберет нас оттуда и привезет. Ежели стремится вернуть свой народ… Мы такие же грузины, как и они, знаем свои фамилии. Я по мужу Шаманидзе, а по отцу – Саникидзе».

98 процентов местного населения села Цители Убани – осетины, 38 аджарских семей (переселившиеся из села Хуло в 90-х после оползня) и три грузинские.

«Считай, среди осетин живем, наши уже с осетинским акцентом разговаривают, – смеется Салим Искандаров (Курадзе). – Конечно, в школе учат на грузинском, а между собой дети на осетинском свободно общаются». «Подружки у меня и осетинки, и грузинки», – говорит 14-летняя Гюльетяр.

– Мы не хотим никуда уезжать, – говорит Зулейха Дурсунова (Саникидзе). – В селе к нам относятся очень хорошо. У любого спроси о нас, хоть грузин, хоть осетин, хоть аджарец. Никто слова плохого не скажет. Только положительное. Вон, выйди я сейчас. Все похлопывают меня по плечу: Зоя, как дела? Меня так прозвали здесь.

В разгар беседы в дом Зубейды Латифовой (Шавадзе), куда мы постепенно переместились, переходя из дома в дом, вошел пожилой сосед-осетин Валико, который был принят по-свойски: ему тут же налили ароматного свежезаваренного чая, и он с нескрываемым удовольствием присоединился к нашей беседе. Не ожидая моих вопросов, сказал, что соседи они замечательные, что он преклоняется пред трудолюбием этих людей: «Когда ни посмотришь, они в поле – работают с утра до вечера. А дома у них всегда порядок и все блестит». И еще сосед-осетин сказал такую вещь:
– Большое благо будет для Грузии, если все месхи приедут. Они миролюбивы, трудолюбивы…– он помолчал, подбирая слова, и выдал:
– Да и с виду очень красивы, статны. И с таким достоинством держатся… Посмотрите, –он обратил наше внимание на молодую невестку Зубейды, вызвав ее смущение, – какая плавная поступь, грузинский тип лица… Ей сразу можно в ансамбль Сухишвили. Я все время любуюсь их детьми – у них просто ангельские личики! А где же моя любимица? – спросил он у бабушки Зубейды.
Полуторагодовалая Марьям спала, и Валико явно расстроился.

Земля здесь плодородная, – говорили месхетинцы, – и климат хороший, все растет. Правда, соседи удивлялись, когда они начали сажать баклажаны, арбузы, дыни и даже веники. Заверяли их, что здесь это не произрастает! А сейчас в каждом огороде растет все, что раньше не росло. Это наше генетическое, утверждают месхи. Была бы возможность закупить землю, круглый год бы выращивали урожай, такая земля здесь благодарная, отзывается на заботу.
– А как же поливать? – поинтересовалась я. – Ведь говорят, тут проблемы с водой …
– Только не у нас! – весело ответил Фарман (сын того самого «шипиона»). ¬– Мы нашли глубинные родники с помощью «лозы», знаете, специальной такой рамки. И вырыли в каждом дворе семиметровые колодцы. Качаем воду электронасосом.
– Глядя на нас, и соседи-осетины стали так же делать, – говорит Рустам, – пойдем, покажем, как мы из недр земли извлекаем чистую родниковую воду.

Ребята оживились, побежали во двор, установили электронасос на металлическую трубу скважины. Тот затарахтел, и в тот же миг из шланга брызнула упругая прозрачная струя, весело зазвенев о дно цинкового ведра. Вода была холодная, вкусная и без запаха хлора, что следует отметить…

Августовская война 2008 года застала их врасплох. Они в те дни копали картошку. Месхетинцы вспоминают, как по этой деревенской улице прогрохотало 80 российских танков. Над головами пролетали бомбардировщики, дома тряслись и качались, до сих пор трещины в стенах.

Теперь это буферная зона. Говорят, европейские наблюдатели патрулируют ее. Я их в тот день не видела.
На вопрос, страшно ли жить в буферной зоне, они отвечают:
– Да мы привыкли…
И все облегченно хохочут, как бы интегрируя свои страхи и напряжение.
– Здесь опасно, но мы не покинули эти места, мы собираемся жить здесь и дальше , – констатирует Фирдас Рызманова, 44 лет. – Но обидно, что о нас никто не заботится. Пусть хоть элементарно – гражданство дадут. А то ведь мы – никто в своей стране.

Сейчас самое насущное для месхетинцев – это легализация их положения.
«Грузия – моя родина, – говорит 76-летний Исмиазам Сулейманов (Хозреванидзе).– Все наши предки родились в Грузии, и любое ее место для меня родное. Мы, месхи, всегда принимали первый удар на себя, защищая ее. Вернулся, живу, и буду жить. Лишь бы правительство дало нам эту возможность. Паспорта, землю…»

В ближайшее время месхетинские поселенцы намерены обращаться к президенту М.Саакашвили с просьбой решить вопрос легализации их статуса.























Нас привезли сюда в буферную зону согласно постановлению правительства Грузии. Так почему все забыли о нас?

Семья Фармана Дурсунова-Саникидзе не имеет ни жилья, ни гражданства, но надеется что найдет на родине счастье

Семья Хозреванидзе Рустама тоже ждет оформления

Живые свидетельства месхетинцев я собирала и собираю по крупицам, многих людей разыскивала и расспрашивала сама, но двух этих людей я лично не знаю. Их подлинные воспоминания передали мне знакомые месхетинцы.
Возможно, этих ветеранов войны уже нет в живых.

Али Юсупов, 1925 года рождения:

«…Еще с детства помню, как чудесна наша земля – мы отправляли скот на летние пастбища. Такая красота и раздолье…
Окончив учебу в техникуме, в 18 лет я пошел в армию. Вначале попал в военное училище в Тбилиси, которое окончил успешно и стал связистом. Направили на 3-й Украинский фронт 53-й армии. Мы продвигались от Волчанска до Полтавы, затем дальше – до Кременчуга. Затем форсировали Днепр, так как мост был взорван. Меня назначили командиром пехотного взвода 1-й части.
В период подготовки к очередному наступлению, на рассвете, мы атаковали противника. Начались тяжелые бои. Под сильным натиском фашистов стали отходить. Я вернул бойцов и установил пулемет. И снова мы встретили гитлеровцев огнем. Тут меня тяжело ранило пулей навылет. Когда фашисты ходили и выискивали живых, я лежал, словно мертвый. Когда они удалились, я дополз до обрыва и скатился вниз. Не знаю, сколько пролежал, истекая кровью, в ожидании своих. Когда наши автоматчики перешли в атаку, меня отыскал санитар, и оттащил в траншею.

Сначала был харьковский госпиталь, потом – вологодский. А после излечения – опять на фронт. Так мы прошли Минск и границу Литвы. Форсировали Неман. За Неманом я снова был ранен, но легко: мне зашили ногу, и я вернулся в свою часть. Мы продвинулись до границ Восточной Пруссии. Я уже был в звании младшего лейтенанта. Снова ранение в ногу.

Это было в лесу под Габсбургом, ночью, когда при обходе часовых фашист из-за дерева почти в упор выстрелил мне в голову. Он даже не ожидал, что я смогу еще броситься на него. Но я был сильный, мне удалось повалить растерявшегося немца и выхватить у него пистолет. В этой схватке я победил, хотя сам едва выжил: кровь ручьем лилась из головы. На счастье, ранение оказалось легким, и в составе 376-го стрелкового полка 31-й армии я вышел к Балтийскому фронту.

До дня Победы я был ранен четыре раза. За взятие одного из прусских городов меня наградили орденом Красной Звезды.
После ранения 22 апреля 1945 года меня отправили в город Чкалов, где я находился в госпитале на излечении. Раньше получал письма из дома, но теперь они почему-то не доходили до меня. Мне дали месячный отпуск. Это уже было после Победы. С радостным настроением, что мы остались живы, что победили врага, я направился домой, в Грузию, по дороге купил кое-что из продуктов по талонам. Один майор, приметив меня на вокзале, спросил, куда я направляюсь, и в ответ рассказал, что наших всех выслали. На мой вопрос: «Как же так?» – он ничего не смог ответить.

Я добрался до села, где родился, но там уже никого не было. Встретили армяне из соседнего села. Побыл немного у гостеприимных людей, которые рассказали обо всем подробно.

В военкомате выдали направление в Среднюю Азию. Вернувшихся с фронта солдат собралось несколько. Мы отправились пароходом из Баку в Красноводск и дальше по пустыне. По дороге все время вспоминал, как пришел я в родное село и увидел дома, в которых жили другие люди. Как зашел в отчий дом, но долго находиться в нем не смог. Ночевал у соседей, армян.

Искал своих целый месяц. Из Ташкента поехал в Катта-Курган, где сказали, что мои родственники находятся в Метанском районе. Добрался до районного центра, где люди, заметив меня, одетого в военную форму, собрались целой толпой. Кто-то разыскал мою мать, отца, брата, вернувшегося с фронта инвалидом… Бабушка умерла по дороге в товарном вагоне и была второпях похоронена у железнодорожного полотна. Позднее мы безрезультатно искали эту могилу.

В комендатуре меня поставили на спецучет, ведь мы считались «спецконтингентом». Возмущаясь, я писал в Верховный Совет, в Москву, и очень был огорчен ответом. В нем говорилось, что будь я не просто офицер, а даже генерал, все равно я «турок» и поэтому должен оставаться на спецучете. Мы не имели права даже передвигаться по району. В противном случае грозило 25 лет каторжных работ.

Районные власти строго предупредили, чтобы я больше никуда не писал, и следили за мной.
Таким образом, я защитник Отечества, стал «преступником» вместе с тысячами своих соплеменников, вину которых до сих пор никто не может объяснить».

***

Кадим Мамедов, 1920 года рождения:

«Мы жили в Адигенском районе Грузии, в селе Зазало. 150 дворов села находились в таком прекрасном окружении – горы и лес… Мы пили чистую родниковую воду, земля давала хороший урожай. А какие были пастбища! Сейчас, говорят, там места мало. Как же так получается? С утра до вечера можно было гнать скот, и все равно не дойдешь до конца долины: такое было раздолье!

Почему я столько лет без Родины? Я ее защищал от фашистов. В 1941 году ушел на фронт. Воевал под городом Элиста, в Ставропольском крае, Краснодарском, освобождал Севастополь. В чем же я повинен? Сначала в одночасье вывезли из родных сел, потом выгнали из Ферганы, не дают жить в краях, где я когда-то проливал кровь. Мои дети часто спрашивают, может ли человек воевать за Родину, и в то же время ее не иметь? Мы тогда кричали: «Вперед! За Родину, за Сталина!» И я кричал, и бежал под пулями, несколько раз бывал ранен, отлеживался в медсанбатах и снова – вперед.

В Будапеште в январе 1945 года я получил осколочное ранение в плечо. Мы девять дней подряд не давали противнику спуску. Отправили меня санитарным поездом в Грузию. Везли 18 суток. После Тбилиси, от радости, что скоро увижу родные места, не спал всю ночь. Пытался угадать, куда пойдет поезд – в Кутаиси или в сторону Боржоми, от которого до родины рукой подать. Нас разместили в госпитале в Боржоми. Не выдержал я тогда и пошел на железнодорожную станцию. Смотрю, один человек подметает. Я спросил его – далеко ли до Ахалцихе и сколько километров до Адигени? Зачем тебе, спрашивает. Отвечаю, что родина там моя, дом мой, родные, близкие. А он мне говорит – нету там никого ваших – всех оттуда выслали.

Я не поверил его словам. Как это – нет? Подумал, что он обманул или просто пошутил. Вернулся в госпиталь, нашел ребят-грузин из соседнего села Арал, начал их расспрашивать. Они попросили, чтобы я не обижался на то, что они расскажут. И рассказали, как всех наших поголовно выслали в 1944 году в товарных вагонах. В госпитале я забыл о ноющих ранах, – так сразило меня известие о нашей высылке. Стал писать в военкомат, в райком партии. Ответ был коротким: «Ваших родственников выслали в Среднюю Азию». Без адреса.

Вылечили меня и отправили снова на фронт. Ежедневно политрук показывал нам на масштабной карте, как продвигались наши войска и освобождались от гитлеровцев города. И вот 9 мая 1945 года – долгожданная Победа! В 25 лет я был демобилизован, как имеющий три тяжелых ранения.

Приехал в Адигени, в родной район. В военкомате мне выдали направление в Ташкент. Там я должен был явиться в управление НКВД. Когда я приехал туда, мне велели писать заявление в колхоз. Я же просил разрешения найти семью, сказал, что уже 4 года не видел отца и мать. На меня прикрикнули: устраивайся на работу и не скандаль тут! Ваших искать – дело трудное, рассеяли их по 12 областям.
А вскоре я увидел, что таких, как я, демобилизованных, было немало – сотни наших, крымских татар, карачаевцев беспомощно бродили по улицам и базарам, разыскивая родных.

Наконец-то с трудом я разыскал свою семью – в колхозе Сталина Средне-Чирчикского района Ташкентской области. Оказалось, отец умер, а мать тяжело больна. В доме, где она лежала, не было дверей, и окон тоже. Мои дети угасали рядом с больной бабушкой. Жена полураздетая, в каком-то тряпье. После уборки рисового поля она собрала колоски. Больше в доме ничего съестного не было.

Теперь уже мы вместе с ней пытались выжить. За 12 километров ежедневно таскали на плечах камыш, и продавали его на базаре в городе Кулюке. На вырученные деньги покупали кукурузу. Заготовляли камыш по ночам, так как днем работали в колхозе. Находились мы под строгим комендантским надзором: попробуй совершить прогул. Работали от темна до темна. Кто не выполнял дневную норму, оставался работать ночью. Мы старались изо всех сил, чтобы успеть сбегать за камышом: нарезать его в снопы, принести и продать его на базаре до начала рабочего дня. За один трудодень колхоз платил один килограмм зерна – пшеницы, кукурузы или гороха, – что было на складе. Мы были рады и этому.

Но жена от тяжести труда стала нетрудоспособной, и из всей семьи в колхозе работал только я один. А труд в колхозе был тяжелый, в основном, ручной. Что только не приходилось делать, не покладая рук, работал на полях, очищал арыки и водосбросы. Домой на обед не ходил, так как еды на всех не хватало. Поэтому трудился без перерыва. Работали из последних сил, чтобы выжить. Выжили. В 60-е годы нажили дом. Это потому что ни от какой работы я не отказывался. Две зимы работал на тракторе почти босой. Днем и ночью трудился, налаживая поливные устройства. На родине нашей совсем другой климат, другая земля, от которой заслуженно пожинаешь плоды своего труда, а здесь и работа была не в радость.

Сколько слез и пота пролито. Если посчитать дни с того момента, как я ушел на фронт из родного села, то живу я без родины уже много лет. Все вокруг меняется как будто, а для нас жизнь остановилась в тот страшный 1944-й год».

В Кыргызстане продолжают убивать людей. Камнем преткновения на сей раз стала земля. Самозахваты начались сразу после смены власти. В селе Маевка, одном из пригородов Бишкека, прокатилась волна насилия. Большинство населения Маевки составляет община депортированных в 1944 году из Грузии месхетинцев, которых называют "турками". Живут здесь и этнические русские. 

Ранее самозахватчики на митинге в Бишкеке требовали земли. К вечеру они переместились в Маевку, в трех километрах от столицы. Начались погромы и поджоги месхетинских домов, сопровождаемые стрельбой. Милиция блокировала трассу, ведущую в Маевку из Бишкека, в ответ самозахватчики не пропускали ни пожарные машины, ни "скорую помощь". По разным оценкам, бандитов было от 500 до 800 человек.

По словам месхетинки из Маевки, одной из очевидцев и жертв погромов, "те, кто пришли грабить нас, говорят: мы этой новой власти два их желания исполнили: Бакиева убрали и "белый дом" захватили. Почему, говорят, они наше желание не исполняют, не дают нам земли? Тогда турков уберем. Раз не можем их земли отобрать, будем жечь их дома и заселяться".

Так и делали: угоняли машины, избивали мирных жителей. Многие покинули дома, спасаясь бегством. СМИ облетела страшная подробность: "мародеры убили двоих жителей, отрезали им головы и для устрашения таскали их по окрестным дворам".

Во время погромов, по официальным сведениям, было убито пять месхетинцев, 30 человек пострадало. Наверняка пострадавших было больше. Ближе к ночи ситуация была взята под контроль, 130 участников беспорядков были задержаны. В МВД Кыргызстана заверили, что зачинщики погромов известны и ответят перед законом. Сейчас главное, чтобы действующая власть Кыргызстана приняла необходимые меры для предотвращения рецидива.

Мнения экспертов расходятся. Одни считают погромы в Маевке стихийными, другие – спровоцированными. С их точки зрения, неясно, являются ли эти погромы проявлением этнической розни. "Тем, кто участвует в погромах, безразлична национальность", – считают одни. Но имеются сведения, что в Маевке 19 апреля вечером две женщины с закрытыми лицами выясняли, кто живет в том или ином дворе. Говорят, они незаметно ставили крестики на некоторые дома, а поля, расположенные рядом, метили своими колышками. Наутро разъяренная толпа целенаправленно пошла к тем домам и на те поля и начала топтать посевы.

Мои знакомые из Кыргызстана, очевидцы событий, прислали несколько снимков, сделанных 19-20 апреля с места событий. Некоторые из них сняты мобильными телефонами, поэтому не очень хорошего качества. На одном из них на воротах дома после погромов отчетливо видна надпись мелом: "Русские". По словам автора снимка, еще 18 апреля этой надписи не было. Все это напоминает события ферганской трагедии 1989 года в Узбекистане. Тогда тоже перед погромами дома месхетинцев были помечены. Но власти свалили вину на "клубнику", которую якобы узбеки и месхетинцы не поделили на рынке. Подождем результатов расследования кыргызских властей. И тогда узнаем, действительно ли сегодняшний Кыргызстан является независимым правовым государством? Или это все еще живучий осколок бывшего СССР.

Сейчас же, как сообщили мои знакомые месхетинцы из Кыргызстана, "никто из дома не выходит, в общем, сидят под страхом". Неспокойно и в селе Гроздь (это полчаса езды от Бишкека), где живут родственники моих знакомых. Погромов там нет, но люди уже готовы ко всему: запаслись оружием, не надеясь на защиту властей.

В связи с трагедией в селе Маевка напрашивается вопрос. Когда в 1989 году в Узбекистане убивали депортированных месхетинцев, власть коммунистов в Грузии была номинальной. Тогда Грузия еще не была независимой страной, и у нее не было ни международных обязательств, ни своих законов. В 1989-м в Грузии не только не приняли бежавших от ферганской резни месхетинцев. Более того, из республики было выселено около 300 семей месхетинцев-репатриантов, вернувшихся в Грузию в прежние годы.

А что предпримет сегодняшняя власть Грузии в отношении кыргызстанских месхетинцев? Сейчас, когда есть и международные обязательства по возвращению месхетинцев, и принятый закон о репатриации?

Вчера только вернулась из Ахалцихе. Встречалась там с нашими репатриантами. Они терпеливо ждут, когда получат статус репатрианта. Даже язык не повернулся остудить их пылкие ожидания. Статус репатрианта? Да что он им даст? Ни права участвовать в жизни страны, ни какой-либо помощи от государства. И когда гражданство получат – тоже пока не известно. Такое впечатление, что закон о репатриации оказывает им не столько юридическую, сколько психологическую поддержку. Они особенно и не вникают: "Раз закон принят, родина уже дана".

С Магомедом Рагимовым я встретились на встрече за круглым столом, где увидела месхетинцев, так сказать, с обеих сторон. С одной стороны сидели местные месхи, не высланные. С другой – репатрианты. Я обратила внимание, что не могу отличить, кто из них местный, а кто возвратившийся – так они были похожи друг на друга. Один тип лица, да и стиль поведения тоже. И никакой агрессии не ощущалось. Хотя, возможно, собрались такие люди. Я помню больше агрессию, когда в 90-х годах друзья водили меня по бесконечным собраниям и с гордостью демонстрировали как победу гуманистов – вот, мол, месхетинка вернулась и беспроблемно живет сейчас в Грузии. Была одна интеллигентная аудитория – физики и астрономы в каком-то НИИ, все они пристально меня разглядывали, а потом спросили: "А как вы докажете, что вы грузинка?"

Помню, я не растерялась тогда и сказала – есть проверенный метод, апробированный еще в 33 году в Германии: черепа измерять и кровь на анализ брать. Они искренне обиделись: а что, мы фашисты, что ли? Хотя справедливости ради надо сказать – были и другие – подходили незнакомые люди и обнимали со слезами на глазах. Каждый раз напрягаюсь, входя в аудиторию – не знаешь, на кого нарвешься.

На сей раз все спокойно обсуждали общие проблемы: что можно сделать для улучшения благосостояния своего края, как ускорить адаптацию и интеграцию вернувшихся месхов. Как помогут этому местные старожилы... Один старичок все спрашивал: а где же месхетинцы из Аспиндзского района? Почему не приезжают? Магомед Рагимов – уроженец села Плате Адигенского района, там, где бьют источники минеральной воды "Плате". Несмотря на мытарства на границе (это его семью задержали перед Новым годом на азербайджано-грузинской границе), он больше говорил о хорошем. Познакомил с сыном, рассказал, как семья обустраивается: уже соорудили парники, выращивают ранние овощи...

Он особенно оживился, когда стали обсуждать, в каких архивах можно найти утраченные грузинские фамилии. Сказал, что ему это уже не нужно: фамилию своего рода он знает точно! Грузинская фамилия была утрачена семьей еще до ссылки, в сельсовете их записали по имени деда. Но еще до ссылки тетка по отцу вышла замуж в Аджарию, тем самым избежала депортации. И когда Магомеду много позже удалось найти двоюродных братьев, первое, что он спросил: какая фамилия была у тети? И услышал в ответ: "А вы не знаете? Деметрадзе!" Как только он получит статус репатрианта, сразу же восстановит свою родовую фамилию. Пригласил к себе. Мы поехали на окраину города. В самом городе Ахалцихе дома недешевы, и месхетинцы стали обустраиваться в пригороде, на Товарной станции, где проходит железная дорога. Та самая, которую во время войны с энтузиазмом строили наши же месхи. На колхозных собраниях говорили, что железная дорога стратегического назначения, поможет победить в войне, люди и старались. А по ней первым рейсом пошли эшелоны товарных поездов с ними же – в 4 часа утра, без объяснения затолкали всех в вагоны для скота и повезли в неизвестном направлении. Такого вот "стратегического назначения" оказалась дорога.

Теперь все выглядит довольно мирно: товарные поезда, пыхтя и свистя, снуют туда-сюда, а с другой стороны раскинулся живописный поселок, в котором уже обустроились около двух десятков семей месхетинских репатриантов. Магомед остановил такси возле дощатого забора. "Скажите, что здесь написано?" – спросил он. На жестяной вывеске голубой краской было крупно выведено: "Боржомская, 70". Ан, нет, такой улицы, оказывается, в Ахалцихе не существует. А это что же? Теперь это улица Давида Агмашенебели. И потому, сказал нотариус, оформить покупку дома невозможно. Я спросила – есть ли выход из этой бессмыслицы? Он улыбнулся: "Можно судиться из-за названия улицы. Я нанял адвоката и в соответствии с законом думаю выиграть дело".

Магомед толкнул калитку, и я едва сдержала разочарованный возглас: небольшой дом на металлических опорах и запущенный двор с хозяйственными пристройками. Но глаза нашего репатрианта сияли: "Вот здесь и живем, там сарай укрепим, дом отремонтируем, подвал приведем в порядок. А вот наши парники..."

Хозяин-армянин просил за дом с небольшим приусадебным участком 18 тысяч долларов, но, к счастью, в цене спустился, и ударили по рукам за 15 тысяч. Три тысячи – "бех", то есть, задаток, остальное – при оформлении.

Но тут-то и загвоздка. Покупку не оформляют, хозяин не может получить деньги, Магомед не может устроиться в доме. Так и живут: на одной половине – хозяин, и в одной большой комнате, разделенной перегородкой, – семья Магомеда: он с женой, две дочери и сын. Мы поднялись по ветхой лестнице наверх, и я увидела практически пустую комнату: две кровати, покрытый половиками пол с маленькими матрасиками и круглыми подушками-«мутаками». На гвоздике висело чистое полотенце. Навстречу вышли две дочери Магомеда. И я опять поразилась сходству с местными. Девушки были такие же крепкие, пышущие здоровьем, круглолицые, с пунцовым румянцем. Подобные лица встречаются в Ахалцихе на каждом шагу; не далее как час назад одна такая же красавица на рынке продала мне месхетинский сыр "чечил". Я вновь порадовалась нетронутости генотипа месхов, который сохранился, несмотря ни на какие превратности судьбы.

Сияя смущенными улыбками, они поздоровались по-грузински. Отец сказал с гордостью: "Вот, школу закончили на азербайджанском, а сейчас учат грузинский. Хватит, сколько жили без грузинского языка..."

Домашние вещи так и не пропустили на границе, их пришлось отправлять назад, к родственникам. Семья оказалась практически без имущества. "Здесь нет ни одной нашей вещи, – говорит Магомед. – Спасибо соседям, каждый что-то принес".

Вокруг – многонациональная среда: грузины, армяне, русские… Недалеко и наши репатрианты, один старичок там приболел, жена пошла проведать, потому мы не застали ее.

Живут наши месхетинцы, можно сказать, еще на птичьих правах, в правовом отношении – висят в воздухе, и одежда на девочках, видно, с чужого плеча, и дом еще неухоженный и, считай, только наполовину им принадлежит. Но на удивленье семья выглядит довольно счастливой. Они обрели самое дорогое для себя – отечество, о котором мечтает множество наших соплеменников, лишенных родной земли 65 лет.

"Все будет хорошо, я уверен! – успокаивает Магомед, видя мое огорченное лицо. – Главное, мы на Родине!"

"Высшее и прекраснейшее в человеческой природе, – сказал Гёте, – это любовь к родной земле, ощущение свободы и независимости под защитой отечественных законов". В это последнее Магомед свято верит. Вряд ли он читал Гете, но будущий гражданин Грузии чувствует именно это.

Хорошо, если бы эта любовь была взаимной.

Мне написала родственница-месхетинка. Большая семья разбросана по России: Северный Кавказ, Самара, Москва. Сама с внуками – в средней полосе. Спрашивает, реально ли вернуться в Грузию по принятому закону о репатриации?

Трудно сказать: репатриация еще не началась. Меньше месяца остается до момента рассмотрения заявлений. Впервые за более чем полвека появился хоть какой-то закон по месхетинцам. Грузия приняла его в силу своих обязательств перед Советом Европы, вступив в него в 1999 году. В течение двух лет требовалось создать закон, а спустя три года должна была начаться репатриация. На все отводилось 12 лет.

Недавно в Грузию приезжал представитель Совета Европы Жан-Луи Лоран. На встрече c месхетинскими правозащитниками он констатировал: "К сожалению, 12 лет уже истекают, а репатриация еще не началась".

Потребовалось 8 лет вместо двух, чтобы закон увидел свет – в 2007 году. Для месхетинцев он никуда не годится. А для государства – в самый раз. Вот, мол, мы приняли закон, а люди не хотят приезжать. Еще до того международные организации клятвенно заверяли нас, что костьми лягут, а не пропустят недемократический закон.

Закон вышел. Оценки депортации и политической реабилитации в нем нет. А Грузия не несет ответственности за депортацию, считают грузинские политики. Хотя резолюция ПАСЕ № 1481 (25.01.2006) говорит: "…членам Совета Европы необходимо занять четкую позицию относительно преступлений, совершенных тоталитарными коммунистическими режимами". Но нашим властям это не указ…

Ладно, главное – мы все вернемся на родину. Все? Увы, только те, кто успел подать заявление до конца 2009 года. Дальше – двери закрываются.

Во всех странах мира законы о репатриации бессрочны: человек имеет право вернуться на историческую родину в любое время. У нас нет.

Так сколько человек успело запрыгнуть в уходящий вагон?

Всего 3840 заявлений: 1959 – Россия, 3592 –Азербайджан, 1200 – Турция, 200 – Кыргызстан и Казахстан, 3 – США, 8 – Грузия и 1 – Украина.

Депортированных месхетинцев нынче насчитывается до 500 тысяч. Число поданных заявлений – примерно 2%. Мизер. Эксперты считают: этот закон оскорбляет месхетинцев. Не только "не смывает клеймо со лба", как говорят наши старики. В нем нет условий для достойного возвращения: реституции, программ интеграции, льгот для репатриантов, и переезжать они должны на свои средства. Закон бюрократический: только о здоровье требуется 16 справок, а имущественная декларация содержит 45 вопросов. И все документы – на грузинском или английском языках. Чтобы перевести их и нотариально подтвердить, семье нужно до 700 долларов США. И человек думает – чем тратиться на бумажную волокиту, поеду-ка в Грузию сам и получу гражданство путем натурализации. Но таких хватают уже при въезде.

Недавно на грузинской границе была задержана группа месхетинцев, везущих из Азербайджана домашние вещи на машине. Машину отобрали, вещи арестовали.

"Дядя сказал, что включил меня в список, – пишет родственница. – Хотя не верится, что Грузия проведёт репатриацию". И в конце – с надеждой: "Но, может, кому-то из нас повезёт, и мы соберемся на Родине?"

Было время, когда мы мечтали о законе, по которому сможем вернуться не таясь. Сегодня закон есть, но его нельзя назвать воплощением мечты. Это, скорее, искусство возможного.

До 1 мая осталось меньше месяца.

Может, действительно кому-то из депортированных месхетинцев повезет?

Надеяться всегда лучше, чем отчаиваться.