Моего восьмилетнего сына обвинили в воровстве. Не считаясь с возрастом, ребенка завели в служебное помещение и произвели обыск.

Прежде в нашем дачном поселке пугали разве что лихачи на дорогах. Но зная о том, что они, эти лихачи, все же есть, дети довольно рано усваивают: за калитку без сопровождения взрослых не выходить, при виде машины сходить на обочину, на велосипеде перед перекрестком тормозить и внимательно оглядываться по сторонам.

Без велосипеда, в сопровождении четырнадцатилетней двоюродной сестры и одиннадцатилетней соседки я разрешила сыну пойти в магазин – за реквизитом для спектакля по мотивам конандойлевской "Собаки Баскервилей". Спектакль они репетируют с соседскими ребятами уже неделю, премьера не за горами, пора подумать про костюмы и декорации. Одним словом, они ушли. Вернулся сын, в хорошем, как мне показалось, настроении. Крикнул "мам, я тут", убежал куда-то, снова прибежал, сел и рассказал мне историю. Историю дикую.

В магазине, пока девочки решали, какой галстук больше подойдет сэру Генри, сын присмотрел себе замок для велосипеда. Взял замок в руки, посмотреть, и тут девочки его, сэра Генри, подозвали на примерку. Сын побежал к ним, а по дороге забросил злополучный замок в какую-то другую корзину – не в ту, где замок лежал. Примеркой девочки остались довольны, а вот некий менеджер магазина, который пристально наблюдал за мальчиком, остался не очень доволен тем, что не обнаружил замка в положенном месте. И вместо того, чтобы подойти к восьмилетнему мальчику и аккуратно указать на необходимость положить вещь туда, где она лежала, он подходит, хватает ребенка за руку и тащит в кабинет с надписью Staff only, где обвиняет в краже велосипедного замка. После чего учиняет мальчику самый настоящий обыск (шарит в карманах летних парусиновых штанов) и допрос (требует сознаться в воровстве).

Конечно, мой сын заплакал. От беспомощности своего положения. От унизительности происходящего. На просьбу отпустить его к девочкам, которые наверняка волнуются, не зная где он, менеджер просит не торопиться – он намерен просмотреть запись с камеры слежения, чтобы убедиться в том, что мой сын ему не врет. В ответ сын достает из кармана 50 рублей, которые я дала ему на мороженое, и предлагает их взять взамен злополучного замка, который он не помнит, в какую корзину положил…

Конечно, я вернулась в этот магазин вместе с сыном. Без приглашения вошла в дверь с надписью Staff only и встретилась с человеком, который так обидел маленького человека. Видя, что дело может принять дурной оборот, этот человек извинился передо мной. Передо мной – по-прежнему не считаясь с тем, что оскорбил он не меня, а другого человека. Этому другому человеку всего восемь. Полчаса назад, воспользовавшись тем, что ему восемь, этот менеджер оскорбил – называя вещи своими именами, "оттянулся" на моем сыне, но извиняется не перед ним, восьмилеткой, а передо мной. Я потребовала справедливости, и он-таки извился перед сыном. Сын извинения принял. Мы ушли. А теперь я думаю, как мне быть.

Дети у нас, совершенно точно, воспринимаются лишенными всех человеческих – читай "взрослых" – прав существами. А потому в отношении детей взрослые массово утрачивает какие-то социальные, нравственные ориентиры. Самое простое подтверждение этому – непонимание, что следует извиняться перед оскорбленным тобой человеком, сколь бы лет ему ни было. Я много раз видела, как детям, в отсутствие сопровождающих их взрослых другие взрослые хамят. Как несправедливо с ними обходятся. Как кричат на них, отбирают у них самокаты и мячи, потому что своей игрой в футбол или катанием на самокате эти дети раздражают взрослых. Как продают им заведомо гнилой, порченый товар, зная, что дети не смогут дать им отпор. Дети многим мешают жить – даже квартиры многие москвичи предпочитают сдавать бездетным парам. Страшилки про учителей, школьных медсестер и детсадовских воспитателей, которые "нагибают" и унижают детей – это не страшилки. Это правда, и я не делаю никакого открытия, говоря об этом. Я всего лишь пытаюсь нащупать грань разумного: как продолжить жить в мире, в котором детей не считают за людей, но при этом не превращать жизнь своего ребенка, который первый и главный человек в моей жизни, в череду сомнений и страхов?

Я чувствую, что назрела необходимость поговорить. Надо что-то объяснить сыну. Я с каждым днем вынуждена отпускать его все дальше и дальше от себя. Так надо. Он растет, и должен чувствовать себя соразмерным своему возрасту. В этом возрасте уже можно пойти со старшей сестрой в магазин. Он достаточно взрослый для этого. Но слишком маленький для того, чтобы защититься от беды. Чтобы объяснить, как действовать в чрезвычайной ситуации, я должна ее предугадать. Я боюсь того, что он черноглазый, я боюсь того, что он маленький, я боюсь того, что он добрый, я боюсь того, что он не знает ничего о зле. С чего начать разговор с ним? И значит ли это, что я должна превратить нашу с ним жизнь в комшар, предостерегая его от всего того, чего боюсь я сама?

В честь репетиции парада Дня Победы перекрыли Ленинградское шоссе. С сотней других, застигнутых врасплох автомобилистов, я маялась в пробке. Машина рядом левее, машина впереди моей, машина рядом правее – все они успели стать мне знакомы, вплоть до номерных знаков. А потом правый ряд убыстрился, мимо медленно проехала темно-серая "лада" и мой усталый взгляд остановился на заднем стекле машины. На том месте, где обычно пишут: "продаю", год выпуска и номер телефона, тем же белым маркером выведена была надпись: "Спасибо деду за победу! 1943-1945".

Мне стало любопытно: когда наши транспортные средства поравнялись, я беззастенчиво уставилась на водителя. Вроде ровесник – годом младше, годом старше.

Я задумалась про своего деда. Я знала, что он прошел не всю войну. Воевал только два года, в 45-м вместе с целым миром праздновал победу. Значит, спасибо деду за победу, 1943-1945?

Мой дед никогда не рассказывал мне войне. Может, я была мала? Но был мой брат, на три целых года старше. Ему он тоже почему-то не рассказывал о войне. У моего деда был смешной большой палец на правой руке. Он был больше обычного в два раза и совсем не гнулся. Удивительно, это было единственное, что я знала про деда и его войну. Вот это комичное ранение – единственная пуля, которая метила в него, угодила в большой палец правой руки.

Мой дед мастерил из конфетных фантиков шапочки, шляпки, маски, колпачки, надевал их на свой увечный палец и показывал мне спектакли – говорил на разные голоса, отбивался от кого-то, убегал. Под занавес несгибаемый артист кланялся, я хохотала до слез.

У бабушки хранятся фотографии моего деда – 1943-1945. Я смотрю на человека в гимнастерке: все его лицо состоит из тонких, красивых линий, и даже очень короткая стрижка не может скрыть, как сильно вьются у него волосы. Этот человек младше меня нынешней, на целый десяток лет, и он мне совсем не нравится. Я не знаю его, этого человека, которому должна говорить "спасибо" за победу. Я знаю своего деда – у него круглое лицо и совсем лысая голова, он чуть не плачет от горя, когда я в кровь расшибаю себе затылок, и совсем не говорит про войну.

1943-1945 не подарили ему чинов – только несколько медалей. После войны он женился на враче, которая дослужилась до чина капитана. Он вырастил дочь-врача, в чине старшего лейтенанта, вырастил сына-врача, в чине младшего лейтенанта. Но верховным главнокомандующим в доме был этот рядовой – мой нежнейший из всех дедов, на старом сером пиджаке которого я лишь однажды в жизни видела орденскую планку. Пиджак был не на нем – висел себе в гардеробе. Я спрашиваю маму: он рассказывал тебе о войне? Мама хохочет: да, все его рассказы напоминают похождения Швейка. Он очень смешно рассказывал про войну.

О чем он говорил?

Он был везунчиком – вот о чем. 3 января 1943 года ему исполнилось 18 лет, и его забрали на фронт. Он оказался под Сталинградом. И вышел оттуда с ранением, единственным за войну – таким смешным большим пальцем.

Рассказывал, как в него целился сидящий на дереве снайпер. Сам он стоял под деревом, но снайпер промахнулся. Не смешно ли? Почти дуэль, но, не пошевельнув и пальцем, он ее выигрывает?

Рассказывал, как спрятался в подполе от бандеровцев, приставив к виску пистолет, на случай, если будет найден. Обошли весь дом, а в подпол не заглянули.

Рассказывал, как ехал автоколонной во второй по счету машине. Первая в колонне машина на его глазах взрывается на бомбе, которую называли "бабочкой". Машина, на которой едет мой дед, спокойно проезжает мимо, третий в колонне автомобиль взлетает на воздух. Он был везунчик мой дед – это точно. Не храбрец и не герой этот ветеран войны, а везунчик. Он настаивал лишь на этом и, следуя какой-то своей, внутренней логике, никогда в жизни не покупал лотерейных билетов. Он знал, что выиграет.

Он дошел до Берлина. В немцах, тогда уже 20-летний солдат советской армии, увидел не врагов, а людей, поразивших его воображение тем, как педантично они умеют выстраивать пространство вокруг себя. Уж ты мне поверь, говорит мама, дедушка, который всегда снимал тапочки так, чтобы потом, не глядя, найти их в том же месте, знал толк в педантизме.

Что он делал после войны? Ему нравились парады победы?

Всем советским людям нравились парады победы.

А сейчас ему бы понравилось?

Ему не понравилось бы то, что бабушке пришлось обивать чиновничьи пороги, чтобы получить свои 5000 рублей в канун победы. Но ведь он бы над этим посмеялся?

Я чувствую, что готова посмеяться вместе с ним.

Я долго думала, что в моих воспоминаниях о деде самое важное? То, как он относился к войне? То, что не настаивал на своем праве быть человеком, которому надо говорить "спасибо" за победу? То, что и слово-то это, "ветеран", совсем с ним не вяжется?

Спасибо деду.