"Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье", я глазами ищу кого-нибудь с белой лентой. В метро и на улице, в троллейбусе и трамвае, просто, рядом…

Не знаю зачем, но мне это очень нужно.

Нужно сейчас, именно в эту самую минуту, а не потом, на Болотной или Сахарова, Садовом или Арбате.

Почему абсолютное большинство не носят её?

Ведь это так просто – на лямке рюкзака или сумки, в петлице или на вороте.

Она у меня уже четвёртый месяц, с раннего декабря, взамен грязи на штанинах с Чистых прудов. Не за Немцова – упаси Боже! – и Касьянова (Господи прости!), не за Ксюшу – чёрт её подери! – и Гудковых (не к ночи помянуты будут!). Просто, за нашу и Вашу свободу, честь и достоинство,  правду и справедливость, радость и боль жить в родной стране – любимой и обесчещенной, проклятой и забытой,  в той стране, где ты юнцом дал клятву: Я, (фамилия, имя, сиречь имя рекъ), вступая в ряды…, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…, как в том рассказе Пантелеева "Честное слово". Но не могу я уйти с этого поста, не могу…

И потому я ношу белую ленту.

Пожалуйста, носите её тоже – каждый день.

Знаете, это очень нужно.

Сейчас, именно сейчас!

И не только мне!

Первый фильм так называемой румынской «новой волны» – «Смерть господина Лазарэску» – я увидел пять лет назад и сразу решил: это не могло возникнуть на пустом месте, и мы должны показать это явление в Музее кино от истоков. Прошло долгих пять лет. 14 лучших полнометражных фильмов и 3 каннско-берлинских короткометражки мы показываем вторую неделю в «Художественном». И что? В зале человек 50-60.

Почему явление, гремящее на фестивалях мира и действительно являющееся
выдающимся, не привлекло внимание москвичей? Конечно, у нас нет коммерческой рекламы, СМИ об этой программе практически не пишут (в прочем, мы привыкли, что большая часть из них напрочь игнорирует наши программы), и всё же…

Что произошло с нами? Не с румынским кино – им можно только позавидовать: из смешных бюджетов, которые у нас – почему-то – считаются определяющим в качестве фильма, молодые парни (конца 60-70-х годов рождения) делают настоящее кино, которое я бы, скорее, назвал не «новой волной», как окрестили их западные критики, и это название самим молодым румынским режиссёрам не очень нравится, а неонеореализмом.

Почему у них получается, а у нас – нет? Почему для них острая, хотя и не нарочитая социальность, рефлексия над страницами собственной истории, психологическая достоверность и обыкновенный гуманизм являются строительными кирпичиками кинореальности, а для нас – нет?
Почему они помнят, иногда почти до буквальности в сюжетопостроении,
об «Умберто Д.», «Чуде в Милане» и «Самой красивой», классических фильмах итальянского неореализма, а мы давно положили их на полку, где всё это поросло не пылью даже, а плесенью?

Почему – в конце концов – они умеют писать сценарии так, что комар носу
не подточит, что зазоров не видно, что концы с концами сходятся, а всё в целом не производит впечатления натужности, вычурности и желания «догнать и перегнать Америку», а мы – наследники Толстого, Достоевского и Чехова – производим только «новую драму» и Кº? Казалось бы, у них ведь тоже жаргон и просторечье на экране, но для них не самоцель это, а лишь одно из условий, и это видно, ой как видно! А у нас….

Конечно, мы живём в разных реальностях. Стоит побывать в Румынии, чтобы понять: почти всё, что мы знаем об этой стране – «глубокой европейской провинции» – миф.

Румыния – самая бедная страна ЕС! Ну, во-первых, как они сами шутят, Румыния постоянно соревнуется с Болгарией в том, кто же в Евросоюзе первый – с конца. Во-вторых, Вы не увидите этой кричащей бедности на улицах, хотя, конечно, там есть и бомжи, и цыгане (ещё бы им не быть!), и просто не очень, мягко говоря, богатые люди. Румыны не любят русских, им плевать на нас, как нам на них? 2 недели на румынские же деньги в Бухаресте (наша сторона в лице официальных лиц Посольства РФ не пришла даже на открытие, хоть и была приглашена в качестве гостей – о помощи в организации речь даже и не шла – «За державу обидно!») в двух залах показывали советскую киноклассику (от «Летят журавли» до «Бриллиантовой руки») и новое российское кино (в стилистическом пространстве от Германа-старшего до Гай-Германики). 9,5 тысяч билетов продано, почти на всех сеансах аншлаги. Аудитория: около двух третей – до 35 лет.

Что ехать в Румынию, что там смотреть? Боже, какие же Карпаты красивые осенью, когда солнце и яркое небо играют в многоцветьи яркой листвы! А Брашов, Бран, Синая с замками Пелеш и Пелишор, расписные интимные церкви Бухареста и удивительные, уникальные наружные фрески монастырей румынской части Молдовы и Буковины…

Право, всё это стоит увидеть! А пока ещё можно посмотреть румынские фильмы, тем более, что завершается программа тремя фильмам Лучиана Пинтилие, которого многие считают провозвестником и непосредственным предшественником румынского киночуда.

И можно понять, в конце концов, что провинция не в географии, а в голове.

Сезон Музея кино уже много лет открывается ретроспективами японских классиков. В этом году нами совместно с Японским фондом был выбран Сёхэй Имамура (1926 – 2006), удивительный киномыслитель и художник. Мы показали в киноконцертном зале ЦДХ 14 из 21 его фильмов.

Широкому советскому зрителю он запомнился удивительно странной картиной «Легенда о Нараяме» (1983), выпущенной в широкий прокат по СССР в середине 80-х, после каннского триумфа. В ней всё было необычно: сюжет, рассказывающий о бедняцкой деревушке, где «ради жизни на земле» крестьяне ввели в обиход избавляться от лишних ртов – новорожденных мальчиков и 69-летних «стариков», коих собственным детям надлежало относить к вершине горы Нараяма умирать; образный ряд, перенасыщенный «эротизмом повседневности» каждой твари, живущей на земле и обречённой давать жить потомству; насыщенность кадра яркостью красок, столь редких гостей среди коричневато-буроватых копий советских прокатных фильмов.

Мы, мальчишки, бегали смотреть его по нескольку раз в нашу «Высоту», преодолевая барьер возрастных ограничений и часовые очереди за билетами. И, конечно, увлекали нас не только совокупляющие люди, звери и насекомые, щедро подлавливаемые камерой, но удивительные ощущения трепета и ужаса перед великой тайной жизни и смерти, ещё невербализованные нами, но уже улавливаемые с экрана всеми фибрами подростковой чуйки.

Много лет спустя, уже взрослым человеком, я посмотрел «Угря» (1997) и «Тёплую воду под красным мостом» (2001), новеллу «Япония» – последнюю работу Имамуры – из киноальманаха «11 сентября» (2002), но подростковые ощущения так и не были «перебиты» поздними работами японского киноклассика. Учась в институте, я прочитал в переводе Г. Ронской новеллу Ситиро Фукадзавы «Сказ о горе Нараяма» (1956), а несколько лет назад в рамках ретроспективы Кэйскэ Киноситы мы в Музее показали и более раннюю (1958) её экранизацию, выполненную в традициях театра Кабуки. Но всё это было «не то». Я ждал, когда снова произойдёт встреча с Нараямой: радость узнавания, мурашки по спине или разочарование принесёт мне этот просмотр?

Все остальные фильмы Имамуры большинство аудитории, включая и наших японских коллег в Москве, видели впервые. Надо сказать, что объектом своих киноисследований режиссёр выбирал японских париев («сэммин» – «подлый народ»), противопоставленных остальной – основной – части населения страны («рёмин» – «благородный народ»). Несмотря на известный декрет № 61 от 28 августа 1871 г., принятый в первые годы после «переворота Мэйдзи» и провозглашавший сословное равенство, положение японских париев изменилось лишь на бумаге, – остальная часть населения Японии отнюдь не горела желанием слиться в братском экстазе с «отверженными». (Кстати, в своей «фантазийной» версии истории эпохи Мэйдзи «Ээдзянайка» (1981) Имамура не оставляет камня на камне от «официальной», да и фактической истории, реконструируя не события, но самый дух времени стремительных революционных преобразований).

Через частные истории представителей «низов общества», нисколько не приукрашая их «добродетели», Имамура показывает и послевоенную Японию, обнажая язвы государства, стремительно модернизирующегося, но в глубинных реакциях своих остающегося не просто ритуализированным и традиционно-феодальным, но яростно-эмоциональным, иррационально-страстным, родовым, архаическим по глубинной сути своей. В таком обществе возможно существование изолированных социальных групп, где инцест и насилие, обман и даже убийство – повседневная реальность, но и эти люди достойны звания человека, достойны «без соплей» и оплакивания падших. Пожалуй, так в истории мирового кино умел любить Родину лишь Имамура, яростно критикуя её пороки, ставя ей беспощадный диагноз расчеловечивания, любить не благодаря, а вопреки.

Собственно, всё тех же персонажей видим мы и в «Легенде о Нараяме». Не случаен и выбор главного героя – на роль человечного сына главной героини О-Рин Тацухэя режиссёр пригласил Кэна Огата, за четыре года до этого сыгравшего хладнокровного убийцу Ивао Энокидзе в фильме «Мне отмщение…». В этой картине (на мой взгляд, наиболее совершенном творении мастера) убийца не осуждаем и не оправдываем автором. И Тацухэй, – против своего желания следующий зову горы Нараяма, воплощённом в его матери О-Рин, стоически покорной судьбе и обычаю, – это тот же Ивао Энокидзе, только в другом времени и иных обстоятельствах. Беспристрастен и взгляд режиссёра, только вот мы, смотрящие, остаёмся людьми эмоциональными. Оттого и эта новая встреча с фильмом показалась мне столь же важной, как и первая, 25 лет назад. Нараяма по-прежнему требовала жертв и звала к себе каждого в отпущенное время.

Возвращаясь домой поздним вечером после окончания ретроспективы, я обнаружил прямо на улице близ входа в собственный подъезд две стопки книг: на первом этаже моего дома расположена детская библиотека, и московские обыватели, всё чаще избавляющиеся от книг, доставшихся им в наследство, либо «новые москвичи», расстающиеся с имуществом москвичей старых, ранее обитавших в их нынешних квартирах, выкладывают эти книжные стопы у дверей закрытой библиотеки. Почему-то очень часто это совершается под покровом ночи (привет иррациональному, правда, уже не японскому, а доморощенному). Так вот, и в этот раз я, увидев две стопки книг, решил «поживиться», как это уже было неоднократно. Среди «огоньковских» собраний сочинений Фадеева и Серафимовича я обнаружил знакомый по студенческой скамье том коричневатого цвета. На обложке было написано «Современная японская новелла. 1945 – 1978». Сердце моё готово было вырваться наружу. Я открыл оглавление. На десятой строке сверху я прочёл: Ситиро Фукадзава. Сказ о горе Нараяма.

Дим, привет!
Извини, что на ты, но пишу тебе не как высокому должностному лицу, а как парню, почти ровеснику, ну, чуть старше ты, но ведь у нас почти общие детские воспоминания, память времени, так сказать, образ Родины из детства, а в нём на Вы нельзя, в нём все свои, а свои на Вы не бывают.

Ты правильно сделал, Дим, сегодня. М.б. надо было раньше, но я понимаю, что не всё так просто. Только, Дим, сказавши А, надо продолжать, понимаешь. Дим, сегодня всё до такой степени катится к чёртовой матери в нашей многострадальной, что нужно, обязательно нужно, Дим, не остановиться, потому что «вор должен сидеть в тюрьме». А ворья развелось, Дим, я тебе скажу….

Ты думаешь, я не понимаю, как это сложно и опасно? Понимаю, ну, что делать, если именно ты оказался там, и, значит, такова воля провидения. Ты не бойся, тебя поддержат миллионы твоих ровесников и те, кто старше, и те, кто моложе, потому что устали от этого количества наглых и алчных рож по телеку, тянущихся к кормушке. Я понимаю, что тебе надо на кого-то опереться, ведь нельзя же опираться на эту свору, окружившую тебя. Но, думаю, и там есть приличные люди, м.б. меньше маячащие в СМИ, вот, у Аркаши, вроде, лицо приличного человека. Да и на нас можешь в этой ситуации рассчитывать, мы поддержим, если ты продолжишь.

Вообще, Дим, хороших и честных людей больше, только вот разрознены они… Так дай им понять, что они нужны и тебе, и стране нашей. Только нам нужен знак, Дим. Да, Дим, сегодня нужны показательные процессы, они должны показать всем нам, - у кого другой Родины нет, и шале в Альпах нет, - что справедливость возможна, что правда сильнее лжи, а власть может, наконец, стать властью, а не пиар-проектом. Ведь что такое власть, Дим? Ну, если попросту, это торжество справедливости, это гарантия, что достоинство человека – высшая ценность.

Понимаешь, Дим, ведь революции происходят не от «усиления больше обычного нужд и бедствий народа», а от того, что повсеместно и постоянно попирается человеческое достоинство. Помнишь, как в «Броненосце «Потёмкине»? И дело не в том, что жрать нечего, а в том, что не надо бессовестно врать! Ведь ложь, Дим, она и есть главное орудие лукавого. А как много этой лжи сегодня, Дим!

Понятно, что всякие «оппозиции» начнут кричать, что это сталинщина и т.п., если ты дашь восторжествовать справедливому правосудию, потому что сажать придётся многих, ой как многих, Дим. И сажать придётся совсем не бомжей и мелких воришек. Но надо, Дима, надо! Тогда и Сколково у нас будет, а не Осколково, как сейчас.

Понятно, Дим, и другое, что, начавши раз, можно потерять чувство меры, есть такая опасность, тем более, что и опыт у нас имеется – упаси Бог! Но, Дим, не делая ничего ведь тоже опасность потерять всё не меньшая. Так что, выбора у тебя почти нет. Правда, конечно, можно просто продолжать сидеть, но ведь, хочется верить, Дим, что тебе это надоело.

Да, Дим, скажу честно – я не голосовал за тебя в прошлый раз, но хотел бы в следующий, теперь вот. Только ты для этого тоже должен кое-что ещё сделать, ну, ты понял, надеюсь.

Дим, я хочу верить! У нас очень мало времени! «Если дорог тебе твой дом,» / Если ты хозяином в нём…

Давай, не останавливайся!

Твой Макс.

Так случилось, что в июле этого года мне выдалась возможность побывать в том месте, в котором я всегда побывать хотел, и всегда боялся этого.

Ещё подростком я был в Хатыни, потом, уже совсем взрослым, я увидел Норильлаг, точнее, его остатки, растворённые в одном из самых странных и завораживающих городов мира и его окрестностях. Теперь я был и в Освенциме – Бжезинке, которые миру больше известны как Аушвиц – Биркенау. Действительно, это разные местечки, только волею судеб оказавшиеся на карте мира с одними и теми же географическими координатами, но в разных координатах времени и не только, - подобно тому, как для меня всегда будут две Германии, та, которая до…. и другая… Хотя верю, что рано или поздно в моём сознании появится и третья, которая после, но для этого нужно время, и, наверное, другая память.

* * *

Вся память мира забыта здесь.
Ночь и скорбь его.
Ада и рая больше нет.

Есть лишь бесконечное зелёное поле, расчерченное сотнями тысяч метров проволоки и столбами, видными богу – детище деяний вершины замысла Его.

Новый космос, если космос ещё есть после…
Или поле это и есть этот новый космос, новый порядок…
Вечный порядок новой памяти.
Все языки мира молчат здесь.
Ночь и скорбь их.

Слово, бывшее в Начале, воплотилось в блики солнца на ярко-зелёной траве, рыжеющей от миллионов кирпичей, сложенных в однообразные постройки «идеального города», города-утопии, столь правильного в своей геометрии.

Геометрии молчания.

Ставшие метром и ритмом стиха, читаемого после конца поэзии слова.

Весь свет мира спит здесь.
Ночь и скорбь его.
Всё проклятие мира здесь.
Всё оправдание мира здесь.
Ночи и скорби его.
Дни и радости.
Здесь все мёртвые живы.
Здесь все живые мертвы.
Здесь…



Фото Олега Нестерова.

 Фестивальное


Июнь – месяц фестивальный: вот уже как 5 лет к традиционному для киношников ММКФ добавился ММОКФ, т.е. фестиваль открытый книжный, проводимый в ЦДХ. Разница всего в одной букве в форме круга.
Наверное, в первый раз за эти 5 лет оба фестиваля в глубинном своём смысле были об одном: о человеческом достоинстве. Одна из главных заявленных тем фестиваля книжного раскрывалась в дискуссиях о возможностях культурной автономии и индивидуальной культурной практике в целом в условиях тотального господства масскульта, фактически отражающего властный дискурс что в странах Запада, что Востока Европы.
На смену парцеллярной семье как хозяйствующей единице приходит самообеспечиваемый индивид, находящийся с одной стороны в полной потребительской зависимости от современного постиндустриального общества, с другой – в некоей автономии своего частного существования.
Сохранение себя и взаимодействие с другими, граница компромисса с инакоживущими и властью, содержание индивидуальной деятельности и группового самостояния – наиболее часто разговоры до и после встреч и сеансов были об этом. «Люди фестивалей» нащупывают нерв и находятся, если хотите, в поисках смыслов сегодняшних «условий человеческого существования». Пока, к сожалению, это ещё не столько общественная дискуссия, сколько разговоры части тусовки, которая, по-моему, всё больше стремится преодолеть свою тусовочность, осознав себя….. чем, кем? Новой интеллигенцией? Как много потрудились многие из нас, доказывая, что её уже давно нет, как и смысла самого её существования. Так возрождаем оставшееся или нарождаем новое?
Одна из лучших программ ММКФ – кураторов Григория Либергала и Сергея Мирошниченко, документальная «Свободная мысль». Это одна из главнейших для зрителей программ, где оба слова не декоративны, а смыслообразующи – «свобода» и «мысль». На просмотрах документальных фильмов этой программы всё меньше фестивальной тусы и всё больше некиношной публики. Иногда казалось, что уместнее эта программа смотрелась бы на книжном фестивале: думаю, уровень послесеансовых обсуждений точно был бы выше.
Но и киношная публика всё чаще заглядывает на фестиваль книжный и – слава Богу! – не только ради кино.
В этом году в Москву приехал «старый ВГИКовец» (в 1950 году он получает диплом №1, как первый иностранец, окончивший этот ВУЗ) Анжел Раймонд (Джеки) Вагенштайн, которого мне пришлось представлять публике, т.к. планировавшийся первоначально в качестве ведущего встречи старый друг Анжела и мой шеф Наум Клейман в это время был на «Кинотавре». Я сидел рядом с человеком, который для меня, конечно, является абсолютным воплощением XX века, и был буквально «загипован» его мудростью, артистизмом и молодостью. Поверьте, 87-летний Джеки дал бы фору любому из моего поколения, а ведь за его плечами были не только успех на Каннском фестивале, но и ссылка родителей, и концлагерь, и побег из него, и болгарское сопротивление (в компартию он вступил в 41-м, в 19 лет), и смертный приговор. В 1958 году вместе с другим ВГИКовцем, фронтовиком Конрадом Вольфом, они сделали один из лучших, по-моему, фильмов о войне – «Звёзды» (кстати, уже совсем «другая» БКП его запретила для показа в Болгарии).
Сегодня Джеки приехал представлять свою «еврейскую» книжную трилогию, первую часть которой уже успели перевести на русский, пиратски издать, распродать тираж, перевести снова, а теперь готовят к легальному изданию в России весь триптих.
Три еврейские истории:
- еврея из местечка, сменившего 5 раз подданство за прошлый век, не покидая пределов своего постоянного местопребывания («Пятикнижие Исааково»);
- «жителя» шанхайского гетто ("Прощай, Шанхай");
- сефарда из Пловдива ("Аврам Алкаш или далеко от Толедо"), родного города Вагенштайна, где его бабушка так и прожила всю жизнь, толком не выучив болгарского и обходясь в повседневной жизни ладино, который стал первым родным и для будущего полиглота Джеки.
Во вступлении к роману «Пятикнижие Исааково, или Житие Исаака» Якоба Блюменфельда, прошедшего через две мировые войны, три концлагеря и пять родин» есть анекдот. Не могу отказать себе в удовольствии перепечатать здесь его полностью в переводе Я. Голякова.
«Забудем грусть по поводу этой страшнейшей войны, да превратится она в тупую боль застарелого ревматизма, ведь человеку присуще забывать плохое, потому что если думать только о смерти и загубленных близких, пахари перестанут пахать землю, молодые – любить друг друга, дети – складывать буквы в слова - эти золотые зерна четок мысли. Забудем боль, и тогда смысл всех войн сведется к тому старому-престарому анекдоту, который ты, наверно, слышал сотни раз в сотнях различных вариантах, но я все-таки тебе его расскажу, ибо разве можно остановить еврея, которому втемяшилось обязательно рассказать свой анекдот?
Так вот, шли где-то в Галиции из одного местечка в другое поляк и еврей. Еврей, который всегда считает себя умнее и вправе поучать других, увидел на дороге дымящуюся лошадиную говешку и говорит своему спутнику: «Дам тебе десять злотых, если ты ее съешь». Поляк, скуповатый, как каждый крестьянин, был не против заработать десятку. «Ладно» - сказал, морщился, пыхтел, но говешку съел. Еврей дал ему десять злотых, но у него засосало под ложечкой при одной только мысли, что отдал свои кровные за такую глупость. И когда они увидели следующую дымящуюся говешку, он спросил у поляка: «Ты вернешь мне мои денежки, если сейчас я съем говешку?» «Хорошо» - сказал поляк. Еврей морщился, пыхтел, но съел и получил обратно свои десять злотых. Они продолжали свой путь, вдруг поляк остановился, почесал в затылке и спросил: «Если вы, евреи, такие умные, можешь мне сказать, зачем мы ели говно?» На этот раз еврей промолчал, что случается исключительно редко.
Так вот, если ты меня спрашиваешь о смысле всего, что случилось за эти две войны и между ними, я отвечу тебе вопросом на вопрос, на который нет ответа: «Зачем, действительно, мы ели говно?!»
Ну, анекдот, как вы поняли, всё о том же – о смыслах и о человеческом достоинстве.

В день рождения Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина Музей кино при поддержке компании «Пионер» в кинотеатре «Пионер» вместе с Японским фондом начал пионерскую программу – впервые в истории нашего музея в центре внимания ретроспективы не режиссёр, не актёр, не фильмы того или иного направления в кино, а фигура художника-постановщика.

Два года назад мы организовали совместно с Третьяковкой выставку «Художники в игровом кино», но вот программу фильмов, сделанных разными по духу и стилю режиссёрами, но оформленных одним художником, мы показываем впервые. Имя этого художника Такэо Кимура.

Он дебютировал ещё в военные годы, но настоящее признание получил, начав сотрудничество с Сэйдзюном Судзуки (5 их совместных кинокартин, включая культовый фильм «Бродяга из Токио», мы показали в нашей программе впервые в России).

Наверное, только поздний фильм Кэя Кумаи «Смерть мастера чайной церемонии», рассказывающий о судьбе знаменитого гуру Пути чая Сэн-но Рикю (1521/22-1591), великолепно сыгранного Тосиро Мифунэ, был известен публике Музея кино, т.к. мы его неоднократно показывали в самых разных наших программах. Остальное было в новинку, включая сам подход – взгляд на работу художника в кино.

Когда мы смотрим фильмы, чаще всего обращаем внимание на актёрский состав – эти лица наиболее популярны и узнаваемы, меньшая часть публики ходит на режиссёрское кино и уж совсем незначительная – на операторов. Про художников кино широкая публика практически ничего не знает, включая и то, что визуальные образы, столь часто всплывающие в нашей памяти после просмотра тех или иных фильмов, плод творчества не только режиссёра и оператора, но и в значительной, а иногда и определяющей степени художника-постановщика.

Имена Владимира Егорова, Евгения Енея, Петра Галаджева, Константина Ефимова, Василия Ковригина, Алексея Пархоменко, Михаила Богданова, Геннадия Мясникова, Абрама Фрейдина, Левана Шенгелия, Эльзы Рапопорт, Лидии Наумовой, Лидии Нови и многих-многих других мало что говорят нашему зрителю. Но стоит только начать перечислять фильмы, и мы сразу понимаем, как эти люди повлияли на наше восприятие образов из прошлого и пространства – и исторического, и современного, и литературного, и сказочного.

Помните пришедший из детства удивительный «шахматный» город из «Новых похождений кота в сапогах»? – Галаджев. А мрачные замки Гамлета и Лира? – Еней. А, казалось бы, типические для тридцатых (но это теперь они стали или, точнее, кажутся таковыми) костюмы Стрелки-Орловой и Бывалова-Ильинского, столь безбожно и без всякого учёта сохранившихся эскизов раскрашенные ныне новоявленными адаптаторами советской киноклассики для широких народных масс? – Ефимов (Константин, не путать с Борисом). А свадебные наряды Белки-Самойловой и Бориса-Баталова на знаменитой лестнице, придуманной Урусевским и Калатозовым, из «журавлей»? – Лидия Наумова.

Имя художника кино в титрах четвёртое. Созданные ими образы и пространства в памяти – часто! – рядом с лицами знакомых и любимых с детства актёров. Так же, как и репродукции в школьном учебнике картин из Третьяковки, они скрепляют нацию, создавая нашу коллективную память о прошлом, которую мы, чаще всего, (ре-) конструируем по образам из кино нашего детства и юности.

Давайте просто помнить о них.

Пересматривая старое кино.

Выхватывая в нём именно образы, уже ранее увиденные, воспринятые и запечатлённые в памяти.

Они сохраняют для нас ощущение родного пространства, мира страны из детства – наряду со стихами и песнями оттуда – единственной нашей опоры во дни нестроения и потрясений.

Вместе с родным языком они одни нам «надежда и опора».