23 февраля в Швейцарии умер переводчик, оперный певец, литератор Дмитрий  Владимирович Набоков. В моих"Поверх барьеров" Д.В.Набоков участвовал в передаче"Мой папа – гений". В эфир эта запись вышла в марте 1998 года.  Наш разговор начался с вопроса, на каком языке Дмитрий Владимирович заговорил:

–  Говорили мы в семье по-русски, пока мне не исполнилось шесть лет. В шесть лет мы оказались в Нью-Йорке, я вернулся из школы в первый день из американской школы и объявил маме: сегодня я научился говорить по-аглицки. Позже действительно я научился довольно быстро по-аглицки говорить и писать, иногда щеголял дома выражениями, которые слышал в школах. Русский остался основным языком домашним, но были и фиоритуры французского и английского. Но как и мой отец, думал я всегда и думаю образами, представляю себе мысленные картины. А сны мне снятся всегда цветные, как и ему снились.

– Вы спрашивали отца, кто вы - русский, американец, швейцарец?

​​– Вы знаете, швейцарцем в те годы я не мог быть, поскольку эту чудесную страну стал посещать только в шестидесятых годах, а мои родители в Швейцарии обосновались в 61-м. Но вообще кризиса национальности у меня никогда не было. Микрокосм, идеальность счастливой семьи на своеобразной русской почве, если хотите, заменили нужду к чему-либо принадлежать. Вместе с тем горжусь своим синим американским паспортом. Вспоминаю с радостью синие американские горы, появлявшиеся на горизонте, как миражи. Горжусь гарвардским образованием. Люблю Америку со всеми её недостатками. С радостью провожу часть года у себя под флоридским солнцем.

С Италией я познакомился, когда мне было двадцать пять. Я приехал выступать, кончать музыкальное образование, и с этой страной у меня навсегда осталась душевная связь. Я выступал на оперной сцене и даже на кинематографическом экране. Переводил и продолжаю переводить сочинения моего отца на итальянский. Участвую в автомобильных и моторно-лодочных гонках. Сохранил за собой не только домик на Сардинии, но и самое главное: невесту-сотрудницу, у которой гениальный мозг славистки, созревшей на средиземном солнышке.

– В англоязычном мире вашего отца признали сравнительно поздно. В семье у отца был ореол непризнанного гения?

–  Он думал о писании, а не о признании. Ореол гения от этого не меняется.

– Ваш отец сочинял шахматные задачи, придумывал
крестословицы. Вы принимали участие в этом, вы решали эти задачи?

– Отец меня научил играть в шахматы, основам игры. Но сам признавал, что играть серьезно представляет собой огромную трату времени. Вспоминаю, что иногда под его руководством решал задачи, так называемые миниатюры. Вспоминаю с нежностью, как просил папу не поддаваться, когда мальчиком сидел с ним за шахматной доской. А шахматистом я никода не стал. На собственные увлечения времени не хватает.

– У вас был сачок? Вы ловили вместе с отцом бабочек?

– Был, был свой сачок. Ходил с отцом. Даже благодаря отцу вместе появились на некоторых этикетках гарвардской коллекции. Подарил лозаннскому музею то, что казалось маленькой коллекцией, а оказалось четырьмя тысячами экземпляров. Это последняя папина коллекция, оставшаяся после его смерти. Сохранились и папины, впрочем, бывшие дедушкины турнирные шахматы, а также перчатки, в которых отец учил меня боксировать. Но энтомологом я тоже не стал.

– Разные отцы по-разному воспитывают своих детей: кто ремнём, кто нравоучением. Как ваш отец воспитывал вас?

– Без ремня. С нежностью, с юмором. Как бы ни был погружён в сочинение романа, всегда имел для меня время. Каким бы знанием со мной ни делился, выражал мысль, будь то простую или сложную, оригинально и забавно, как и моя мать. Делился со мной счастьем, оптимизмом, юмором, честью и гением. Многие эти качества в нём ценят. Другие не могут ему простить, как не могут примириться с тем, что его гений наконец был признан, и что дожил жизнь в тепле идеального семейного счастья.

Существует, например, особа, которая ходит в биографах Набокова, и даже цитируется московским журналом "Наше наследие". Это так называемая княгиня. О княжеском происхождении этой яростной антисемитки, между прочим, ненавидящей мою мать, кажется, мог бы кое-что сказать еврейский помещик,
сосед семьи по имению, если бы ещё был жив. Эта особа после пятнадцати лет дружбы с Набоковым и с его женой посвятила следующие пятьдесят лет сбору
издалека  архива, состоящего исключительно из сплетен и гадостей про моих родителей. Она даже не знает, что я знаком с этим архивом. И даже призналась одному настоящему биографу, что её книжонка написана на самом деле против Веры Набоковой.

– Вы могли войти в рабочий кабинет отца, или этот кабинет был святая святых?

– Запретов таких у нас не было. Но я рано научился тому, что зря мешать не нужно. Со временем отец стал поручать мне переводы русских и иногда проверку своих английских произведений.

– Вкусы отца, литературные, музыкальные, сказались на ваших вкусах?

– Литературные, да. Начиная с "Ани в стране чудес", папиного перевода Льюиса Кэрролла. Это одна из первых книг, если не первая, с которой я познакомился маленьким мальчиком. Потом были Пушкин, Шекспир, Толстой, Гоголь, Флобер, словом, классики. И кончая томиком Мюссе, который папа принёс ко мне  в комнату незадолго до смерти.

Музыкальные, менее. Отец говорил, что больше всего ненавидит в жизни опрессию, жестокость, глупость, грязь и бессмысленный музыкальный фон.
Несмотря на это, он приехал на мой дебют, когда я выиграл музыкальный конкурс в Италии и выступал в "Богеме" с Паваротти. Он признавался мне, что любил некоторые произведения, где либреттисты и композиторы выражали уважение к автору, например, "Борис" или "Кармен".

– В каком возрасте вы прочли "Лолиту" и открылось ли для вас что-то новое в отце после прочтения этого романа?

–  Я читал папины произведения сразу после их выхода. А в каком смысле "что-то новое"?

– Для вас было неожиданностью то, что отец написал о любви к девочке?

– Ну, знаете, мне уже было сколько? Я кончал Гарвард или уже кончил. Я был знаком с писательской философией отца, если можно так сказать. Его изучение аберраций психических, физических, как в карлике "Картофельного эльфа" - это изучение было преломлением мира, учёный анализ этого мира. Педофилия - это одна из многих аберраций. Если приписать автору то, что он пишет, то тогда каждый автор книги убийца или самоубийца.

– Вы узнаёте себя, свои слова, свои поступки в романах и рассказах отца?

– Вы знаете, рассказ "Lance" был написан отчасти про меня и выражает своеобразные переживания моих родителей, когда они ожидали меня у подножья гор, где я лазил. Это выражает... тоже здесь преломление - жизнь в терминах астронавта, задолго до прихода настоящей эры астронавтов. А в "Лолите" есть маленькие выражения американских тинейджеров, которые я приносил домой в те годы.

– Вас часто спрашивают, не сын ли вы того самого Набокова?

– Да.

– Для вас это бремя или счастье быть сыном Владимира Набокова?

– Бремя, когда, несмотря на агентов и секретарш, приходится тратить время и силы на вздорную рутину, когда пошляки и пираты искажают искусство и личность моих родителей. Радость, когда я перевожу Набокова или другие переводят и издают прилично. Бремя, когда ставят глупенькие вопросы, радость, когда вопросы умные.

Эта статья написана для юбилейного сборника статей, посвящённого английскому  филологу Дональду Рейфилду. Сборник издан к семидесятилетию учёного в Cтэнфорде (Stanford  Slavic Studies).

В Англии Дональда Рейфилда знают прежде всего как автора биографии А.П.Чехова, ставшей классической почти сразу после выхода в свет, и книги о подручных и приспешниках Сталина. Но мало кто из британских читателей Дональда подозревает, что он создал свой неповторимый радиообраз в СССР в период перестройки и в России в эпоху Б.Ельцина. 

В конце восьмидесятых-начале девяностых годов прошлого века я редактировал в лондонской редакции радио "Свободная Европа/Свобода" передачу "Поверх барьеров". Среди моих авторов были блестящие публицисты, философы, литераторы, и Дональд был едва ли не самым блестящим из них.

​​​​У него был странный для русского уха голос: гулкий, слегка влажный, нездешний. Наверное, таким голосом говорил бы лермонтовско-пастернаковский Демон, тот самый, что "Приходил по ночам/В синеве ледника от Тамары..." Да и внешне Дональд был похож на Демона – с картин Врубеля. В своих эссе, написанных по-русски, Дональд позволял себе быть лиричным и не по-английски домашним. Он вспоминал отца-коммуниста, искателя приключений, незадачливого музыканта; уроки музыки, которые маленькому Дональду давала монахиня в женском монастыре; детство в Канберре – "бюрократическом царстве мёртвых". И обо всём этом он рассказывал под музыку любимых композиторов: Пёрселла, Баха, Моцарта, Корелли, Элгара ("из рыхлой, кислой почвы нашей музыкальной культуры вырастает страстная музыка Элгара").

Думаю, что для русских слушателей и сам образ рассказчика и его рассказы были открытием: Англии, Австралии, России, Грузии. Иногда мне приходилось обрывать студийную запись, потому что я не мог сдержать слёз и смеха. ("В Англии можно бродить по старым кладбищам и изумляться откровенности старинных надписей на гробовых плитах: "Здесь покоятся кости Элизабет Шарлот, рождённой девицей и умершей блядью. Но она была девицей до семнадцати лет, что неслыханно в городе Абердин"). Дональд всегда находил перекрёсток, на котором встречались культуры, и эта встреча заставала слушателя врасплох. ("Знаменитый, но пошлый фильм Кеннета Рассела о жизни Чайковского уже приучил нас видеть в Чайковском ещё одного гомосексуального мученика. Когда английские родители узнают, что их  сыновья - а у нас скорее сыновья, чем дочери - заслушиваются Чайковским, им есть чего опасаться. Такая музыка соотносится с самоубийством, как порнография с онанизмом. Она – гениальна, но ядовита".)

Думаю, что Дональд  радикально изменил отношение многих радиослушателей, привыкших к ханжеско-советским умолчаниям и эвфемизмам, к детству, к эротике, к флоре и фауне, к кулинарии, к моде, к смерти. Я до сих пор помню его эссе, в котором он хладнокровно и подробно рассказывал о традициях палачества в Англии, в том числе семейных, династических, при этом ошарашивая слушателя чувством юмора: "Палач Алберт Пирпойнт до последнего миллиметра  вычислял длину петли. Он входил в камеру, пальцем вежливо трогал плечо приговорённого, говорил "Прошу за мной. Не бойтесь, всё будет хорошо", и через десять секунд уже снимал труп с верёвки". Я щедро цитирую русские радиоэссе Дональда, потому что уверен, что на английский он их никогда не переводил, и английскому читателю они не известны.

​​В Москве же Дональда услышали и отметили. В 1994 году самый престижный российский журнал "Иностранная литература" опубликовал несколько рецензий Дональда, прежде звучавших в "Поверх барьеров". Услышал и отметил "странного англичанина" редактор Григорий Чхартишвили, который спустя четыре года стал автором знаменитых детективных романов Борисом Акуниным. Рецензии в "Иностранной литературе" были настолько яркими, что их отрецензировали в другом российском толстом журнале.

Весной 1992 года лондонскую редакцию "Свободы" закрыли, и я  уехал в мюнхенскую штаб-квартиру радио. Ещё спустя три года "Свобода" переехала в Прагу. Вместе со мной путешествовал и радиоархив "Поверх барьеров". Так что с голосом Дональда я никогда не расставался. Он и сейчас при мне: на кассетах, плёнках, мини-дисках. В середине февраля 2012 года, когда Дональду Рейфилду исполнится 70 лет, я отыщу его нездешний голос в архиве и снова дам  в эфир.

Какой ещё подарок я могу сделать своему любимому автору?